С полуночи процессия значительно изменилась. Нигде не было ни факелов, ни фонарей, что могло бы объяснить холодное сияние, которое окружало бегущих из Жаворонковой рощи. Теперь с ними были незнакомцы, показавшиеся зрителям довольно странными, но никто поначалу не встревожился, ведь к колокольному шествию наверняка присоединились и другие ряженые, которых прежде не замечали на большой площади. Наверняка среди них нашлись и те, кто приберег впечатляющее появление напоследок. Некоторые фигуры было трудно различить в бледном мареве. Иногда они проявлялись более отчетливо, иногда будто таяли – лишь зимняя буря знает, как им это удавалось.
В такт шествию били барабаны, приглушенно и угрожающе, но мрачные песнопения, сопровождавшие монотонный ритм, были так же неизвестны в Холмогорье, как и грубый язык, на котором они исполнялись, – услышавшие их квендели тут же решали, что странные слова, должно быть, выдуманы. Звон серебряных колокольчиков стих.
Как и объявил глашатай, во главе процессии действительно не было видно Трутца Визельмана. Вместо короля леса шел поистине ужасающий серокожий великан ростом с дерево. На его лице, выступавшем из клубов тумана, светились яркие глаза. Он тащил за собой на грубой цепи, перекинутой через сгорбленные плечи, обломок ствола, очищенный от коры – знак грядущей гибели. Неужели лесник из Жаворонковой рощи так изменился? Все может быть, ведь его по-прежнему окружали звонари, которые, впрочем, растеряли всю веселость. Они очень странно пошатывались, шагая следом за своим предводителем, заботясь лишь о том, чтобы не отстать от него. Их внимание было приковано к нему одному, как будто их окружала пустошь, а не друзья и соседи. Затем появились другие участники Марша, они вышагивали на пугающе длинных ногах, словно на ходулях. Тощие, с развевающимися волосами и впалыми щеками, в серых одеждах, они держали в руках копья и остроги, как охотники на фреске в «Старой липе».
Толпа постепенно затихала, расступаясь и освобождая место для прибывающих. Среди новых гостей становилось все больше тех, кого квендели на Празднике Масок прежде не встречали.
– Клянусь священными грибными кольцами добрых лесов, под Марш колокольчиков идет Великий народ!
Полный ужаса голос принадлежал Лоренцу Парасолю, что было довольно странно. Оставалось предположить, что зловещий танец-пантомиму придумал и воплотил в жизнь вовсе не совет устроителей. Всем, кто повернулся в сторону круга дубов, откуда доносился зов, показалось, что они на миг увидели золотое свечение, которое исчезло так внезапно, словно кто-то зажал пальцами горящий фитиль. Возможно, это произошло потому, что перед дубами оказались темные фигуры: например, Моттифорды или хозяйка «Винного кубка». Однако гораздо позже стало известно, что Резеда Биркенпорлинг вместе с Гизилом и некоторыми его спутниками разбежались в страхе перед жуткими звонарями, а Парасоль, охваченный невыразимым ужасом, уполз куда-то в переулок на четвереньках, как побитая собака. Рассказывали даже, что у перепуганного главы совета был такой вид, будто его кто-то сбил с ног, поскольку драгоценная маска была разбита и из-под нее сочилась кровь.
– Они похожи на странников из призрачных земель, – почти благоговейно прошептала Гортензия, глядя вслед тем, кто только что прошел мимо. – Ни за что не поверю, что так и задумывали в совете устроителей, это кошмар! – с горечью добавила она.
– Полагаю, пора уходить, – испуганным голосом заявил Биттерлинг, не двигаясь с места.
– Клянусь трубой смерти, если вы знаете, где безопасно, я пойду с вами, – сказал Уилфрид фон ден Штайнен, с трудом сохраняя остатки душевного спокойствия.
– Вы заметили, кто их предводитель? – В голосе Хульды звучало такое смятение, что Гортензия обернулась и пристально посмотрела ей в глаза. Хульда сняла маску оленя, и на ее лице был написан ужас. – Я уверена, что это тот самый мерзавец, который схватил бедную Бедду в твоей розовой беседке, – сказала она Гортензии. – Руку его я не разглядела, но кожа у него будто заплесневела, и он тащил за собой что-то тяжелое. Именно таким, судя по звукам, был тот, кто напал на нас из тумана.
Они почувствовали рядом какое-то движение и, обернувшись, увидели, что Карлман тоже возбужденно разговаривает со стариком Пфиффером. Если он и заметил то же, что и Хульда, то его слов не было слышно. Да и вообще ничего не было слышно, кроме грома барабанов и воя штормового ветра: рев нарастал, едва не сбивая с ног. Гневные крики черных птиц смешивались с громким воплем бури, и, хотя воздух становился все холоднее, вскоре он уже трещал от напряжения, как в сильную грозу.
Внезапно три сильных порыва почти одновременно погасили факелы квенделей. Толпа в ужасе затаила дыхание. Однако площадь не погрузилась в полную темноту, бледное свечение тумана залило ее, как мутные воды, превратило в заколдованное пространство на дне глубокого озера. Лишь нечетко выступали причудливые остатки затерянного города: дубы, окрестные дома и костер с четырьмя тряпичными куклами на шестах.
