Фиделия с дикой решимостью бросилась вперед, а навстречу рванулись Афра с Флорином, которые увидели ее. Когда все трое встретились, мать стремительно обняла детей, те обхватили ее за шею и взволнованно указали на странно изменившуюся процессию, которая по-прежнему шла по той же дороге. Фиделия осторожно высвободилась из объятий, и дальнейшее произошло в одно мгновение.
К тому времени как Кремплинг, а затем Энно, Карлман и остальные добрались до Афры и Флорина, несчастная мать уже ушла дальше и теперь приблизилась к шествующим в масках, окруженным мерцающими полосами тумана. От белесой завесы ее отделяло лишь расстояние вытянутой руки.
Однако что-то заставило Фиделию замешкаться, и тогда она обернулась к тем, кто громко и отчаянно взывал к ней, настоятельно предупреждая, чтобы она – ради всех священных грибных колец светлого леса! – не двигалась дальше ни на шаг. Фиделия в последний раз обратила бледное лицо к семье, соседям по Звездчатке и всем прочим квенделям, которые знали и любили ее как приветливую и умелую фермершу. Вид у нее был настолько бледный, что некоторые из глядевших на нее с содроганием подумали: ей давно место в потустороннем мире, а не в Холмогорье. По изможденному лицу Фиделии скользнула печальная улыбка сожаления, и тогда Пирмин и Тильда первыми догадались, что она распрощается с родными навсегда, если ей удастся осуществить задуманное.
Она подалась вперед и вытянула руки. Туманная завеса взлетела, словно шторы на открытом окне. В пелене проплывали тени, не обращая внимания на живое существо, которое пыталось пробиться к ним. Появился и Блоди, но ближе всего к Фиделии вдруг оказался мертвенно-бледный мальчуган.
Он смотрел прямо на нее, в этом не было никаких сомнений. На его озорном лице заиграла холодная улыбка, и он обнажил острые зубы. В тумане зазвучал шелковисто-нежный голос. У любого, кто его слышал, волосы встали бы дыбом, настолько он был нездешним – в нем звучал лютый мороз и злая радость при виде мучительной душевной боли. Потом из тумана в сторону Фиделии протянулась худая белая ладонь, странно невесомая, которая держалась в воздухе будто сама по себе.
–
Фиделия, несчастная и опустошенная, подняла правую руку, словно ее дернули за ниточку, ту самую руку, из которой каплями стекала кровавая пища для мандрагоры. Возможно, она действительно сохранила жизнь подменышу, а значит, и своему ребенку, ведь Блоди, похоже, даже не подозревал о великой жертве, которую принесла мать.
Фиделия ударила по призрачной ладони под испуганные крики тех, кто так старался ее спасти. Только сын даже не повернул головы. Ничто не дрогнуло в его застывших чертах, даже когда незадачливые спасители с запозданием подоспели к тому месту, где Фиделию тащили в туман после рокового рукопожатия. Пирмин Кремплинг отчаянно взревел и попытался в последний раз ухватиться за жену. Плащ соскользнул с ее плеч, и в руках Пирмина осталась лишь старая шерстяная шаль.
Но это был еще не конец, потому что Тильда с неожиданной смелостью бросилась вперед и решительно схватилась за Фиделию. Позади, словно издалека, она услышала странно удаляющийся надрывный голос Звентибольда:
– Тильда, дорогая, что ты делаешь, ради Эстигена Трутовика? Отпусти ее!..
Затем снова опустилась пелена тумана, в которой на краткий миг открылся проход, откуда вырвался ледяной мерцающий пар. Фиделия исчезла в нем, а вместе с ней и Тильда, которая, несмотря на жалобные крики Биттерлинга, не разжала рук.
Свистящий порыв ветра будто в насмешку пронесся над тем местом, где они только что стояли. Оставшимся квенделям показалось, что они слышат вдалеке заливистый смех, а Марш колокольчиков продолжался, словно не было ни Блоди, ни бледного мальчугана, ни тех, кто только что исчез в блуждающей толпе духов так же безвозвратно, как камень, канувший в глубокую реку.
Звентибольд издал пронзительный крик. Не может быть, чтобы его Тильда вот так мгновенно растворилась в воздухе! Взвыв от боли, он бросился вперед и столкнулся с двумя звонарями, которые тут же повернули к нему деревянные лица-маски. Они посмотрели на Биттерлинга с немым изумлением и побежали дальше как ни в чем не бывало, потому что на пятки им уже наступали другие.
Биттерлингу вдруг показалось, что на ногах повисли свинцовые гири. Когда ряды перед ним сомкнулись, у него так закружилась голова, что все расплылось перед глазами.
– Тильда, дорогая Тильда… – вздохнул он.
