Голос Гризельды раздался совсем близко, но слова застали его врасплох, как и легкое движение, с которым она наклонилась к руке спутника. Длинный локон коснулся его кожи, и девушка задула свечу, которую он держал.
Карлман едва не закричал от страха, но глаза постепенно привыкли к темноте, которую нельзя было назвать непроглядной, потому что на стенах снова проступили серебристые завитки. Или они никогда не исчезали? Должно быть, узоры светились сами по себе, если, конечно, глаза Карлмана вдруг не превратились в кошачьи, чтобы их видеть.
Обострилось, как по волшебству, не только зрение, но и слух, который стал как у лесной рыси. До молодого квенделя вдруг донесся отчетливый бодрящий рокот, словно за открытым окном шел дождь или кристально чистая вода струилась по блестящим камешкам в русле ручья в сосновом лесу – такой свежий аромат он принес. А шелестели, быть может, густые хвойные кроны, в тени которых можно было гулять, спать, мечтать и забыть обо всем на свете.
Проснувшись ночью во второй раз, Карлман почувствовал, что лежит головой на чем-то твердом, что больно давит в висок. Пошарив по подушке, он нащупал нечто круглое, прикрепленное к куску ткани, – это была пуговица Бульриха, вне всяких сомнений. Карлман даже не стал открывать глаз, чтобы убедиться: кровать рядом с ним пуста.
Но когда все же обернулся, он вздрогнул, увидев, вопреки всем ожиданиям, на краю постели смутные очертания какой-то фигуры. Что-то блеснуло красноватым светом, и в следующее мгновение перед ним предстало лицо старика Пфиффера, который, покуривая трубку, ждал, когда же молодой квендель наконец проснется.
– Доброе утро, мой дорогой мальчик, – поприветствовал его Одилий, и, услышав знакомый заботливый голос, Карлман передумал переворачиваться на спину, чтобы снова задремать и досмотреть этот запутанный сон до конца. В памяти мелькнули серебристые нити, узоры, блестящие, будто длинные пряди.
– Раннее утро, еще даже не рассвело, – продолжал старик Пфиффер, – а я уже очень сомневаюсь, что день нас ждет добрый.
Одилий зажег палочку, от которой запалил свечу, небрежно лежавшую без подсвечника на табурете рядом с кроватью Карлмана. Старик дождался, пока в выемке у фитиля соберется достаточно жидкого воска, вылил его на деревянное сиденье и пристроил свечу в липкую каплю. Теперь Карлман разглядел и рыжего кота Райцкера, который свернулся в клубок на кровати рядом с хозяином. Одилий явно был чем-то озабочен.
– Я здесь, чтобы выполнить обещание, которое дал тебе еще в Зеленом Логе после похорон твоей матери, – очень серьезно произнес Одилий. – Я обещал быть рядом и поддерживать тебя, как все мы всегда и поступали. И особенно должен делать это сейчас, когда твой дорогой дядюшка не с нами.
– Но где же дядя, во имя святых трюфелей? – в отчаянии воскликнул Карлман, как будто все страхи и тревоги за Бульриха одновременно обрушились на него.
– Ушел, – пояснил старик Пфиффер мягко, но это слово отозвалось в сердце молодого квенделя болью, а следующие прозвучали горьким знакомым эхом: – Ты не сможешь его остановить. Он умеет искать и находить новые пути – и это получается у него лучше, чем у многих. Так что, ради всех Шаттенбартов, пусть идет своей дорогой.
Фишбург проснулся задолго до того, как на востоке засеребрилась бледная полоса, предварявшая восход скрытого облаками солнца. Медленно светало. Туман рассеялся, но мрачные тучи предвещали снег.
Стражники с крепостных стен обозревали изменившийся за ночь пейзаж. Снег уже давно падал густыми хлопьями и не таял на промерзшей земле. Лужи затянуло тонкими корочками льда, который хрустел под подошвами сапог и таял в оставшейся воде. Путь до Баумельбурга для груженых повозок обещал быть трудным.
В западной башне старик Пфиффер разбудил всех рано. Он прошел от кровати к кровати, чтобы поднять спутников и собрать у камина, в котором он разжег огонь, дожидаясь завтрака.
Увидев, что Карлман сидит нахохлившись, как грустная птица, Гортензия догадалась: что-то произошло. Одилий не стал скрывать плохую новость и объяснил ошеломленным слушателям, что Бульрих ночью пропал: ушел сначала из комнаты, которую делил с остальными путниками, а потом и из замка. Все, кроме упорно молчавшего Карлмана, пришли в ужас и завалили старика Пфиффера вопросами. Гортензия даже сперва не поверила Одилию и отправилась проверить, действительно ли Бульриха нет в постели.
– Его и в самом деле там нет, – вернувшись, подтвердила она, словно только сейчас осознала, что никто не шутит.
