Киму исполнилось пять, и Чарльз, поддерживая образ добропорядочного омеги, устроил детский праздник, позвал приятелей Кима вместе с их кудахчущими анатэ. Дети носились туда-сюда, как маленькие черти, громили все на своем пути, лезли в шкафчик с тайником марихуаны. Пришлось готовить кучу сладостей и закусок, но главное — торт в форме головы человека-паука, который требовал Ким. Детей можно было вытерпеть, но взрослые раздражали не на шутку. От их рассуждений о политике, современной молодежи, скидках и сериалах тянуло блевануть. У Чарльза постоянно спрашивали, не в положении ли он снова, и когда же они планируют еще ребеночка, или двух. Подобные разговоры злили Чарльза, особенно в присутствии Ричарда, который был не прочь пополнения.
Зачем Ричард хотел еще детей — непонятно. Он появлялся спонтанно, иногда ужасно вымотанным, или раненым, или пах чужими омегами, жил дома неделю или две и опять пропадал на заданиях. Чарльз не знал, когда он вернется и надолго ли, куда уезжает, что у него за дела. Оставалось только сидеть и ждать, а еще надеяться, что приедет сам Ричард, а не его брат с новостями, что Чарльз стал вдовцом и анатэ-одиночкой. Все это не добавляло радости в их брак.
Чарльз собирался сделать аборт, когда узнал о залете и пришел в ярость, встретив сопротивление со стороны Ронвуда. Тот, видите ли, хотел ребенка. А Чарльз хотел щенка! А еще убить Ричарда и вернуться в Дельту. Четвертые подряд роды он считал выше своих моральных сил. Вот только Ричард так кружился и ворковал над ним, что прошлый негатив отступал, хотелось дать малому шанс и заодно себе. О ненависти к детям Чарльз вспомнил на седьмом месяце. Ричард уехал на задание и оставил его наедине с личинкой. Чарльз называл сына про себя «четвертый альфеныш» и подсознательно ждал родов, чтобы избавиться, как и от предыдущих.
Когда врач с сальной улыбкой вручил сверток с вопящим мясом и поздравил с рождением первенца, Чарльз уже дрожал от нетерпения собственноручно прикончить младенца. Оставшись с сыном в палате, он распотрошил пеленки и пристроил ладонь на тоненькую, хлипкую шейку. Его захватило безумие, он дышал с придыханием и облизывал губы, медленно, неторопливо сжимал пальцы. Сломать шею — страшно, тогда раздался бы тот противный хруст. Лучше просто придушить альфеныша. Мальчик распахнул мутные глазенки и открыл рот в беззвучном крике, личико стало менять цвет. Чарльз наслаждался каждой секундой уходящей жизни и не собирался останавливаться.
Врач неожиданно вернулся в палату и оттолкнул его от малыша. От рывка шейка все же хрустнула, и Чарльз пришел в себя, понял, что едва не убил ребенка Ричарда! Врач был неумолим, обещал позвонить в полицию и опеку, на все объяснения — непреклонен. Его фатальной ошибкой стала угроза рассказать Ричарду, что это не первые роды Чарльза, и он подозревает — от тех детей омега избавился подобным образом.
На размышление хватило пары секунд. Потерять Ричарда он не мог, а если супруг узнает о судьбе альфенышей, и что Чарльз пытался убить и этого — точно бросит. Он зашипел и взял со стола лампу, вложив в единственный удар весь свой страх и отчаяние, отработанным движением пробил висок. Альфа упал, а Чарльз схватил из кроватки вопящего Кима и выбежал в коридор, стал звать на помощь, говорить — его лечащий врач обезумел и хотел задушить новорожденного. Все поверили, тем более, что одному свидетелю было пару часов от роду, а второй валялся на полу в неестественной позе, с глупым выражением лица в луже своей крови.
Чарльз в ужасе отдернул руку от шеи спящего ребенка. В задумчивости он и не заметил, взялся за нее. Приступы еще накатывали, однажды он едва не утопил Кима в ванной, как когда-то его самого отец. Хорошо, что сын был совсем мелким и не запомнил этого случая.
Сейчас на Чарльза нахлынула такая нежность, что он до боли закусил губу. Как он мог пытаться убить его? Ким был самым любимым и важным в жизни — после Ричарда, разумеется. Сын стал отдушиной в частые разъезды супруга и главным препятствием, чтобы не сбежать в Дельту. Сколько раз Чарльз решал бросить все, собрать вещи и махнуть к Дэвиду в Сент-Луис? Наплести с три короба и вернуться в дело. Но раньше нет, а теперь у него было что терять. Ким смеялся, пытался рычать, урчал, требовал кормить его одним мясом, падал с деревьев, учился читать и писать, прикусив кончик языка, хрипел во сне. Чарльз боялся рискнуть им. Может быть, когда сын станет старше…
— Спокойной ночи, шило, — Чарльз поцеловал его в висок, и мальчик заурчал во сне, пошарил рукой по кровати в поисках анатэ.
Чарльз поскорее вскочил — если Ким сейчас вцепится, не отпустит до утра. А на эту ночь у него уже были грандиозные планы. Чарльз бросил собранную с пола одежду в бельевую корзину и вышел из детской. Когда-то ведь Ким должен научиться не разводить хаос вокруг себя?