Он был сломлен физически, но его прежде холодные глаза, которые в свое время показались Андреа очень неприятными, горели фанатическим огнем. Похоже, незнакомец уже переступил незримую грань между жизнью и смертью и теперь ему все равно, что с ним будет дальше.
– Гастон Сенарега, вам знаком этот молодой человек? – резко спросил прокурор, указывая на юношу.
«Судя по имени, – мельком подумал Андреа, – этот человек гасконец. Но что его привело в Венецию? И почему он отравил мессера Доменико Гримани?»
Не исключено, что этот человек находился в услужении у патриция, возможно, считался одним из приближенных, или даже был его телохранителем. В последнее время у богатых семейств Венеции появилась мода нанимать личную охрану из иноземцев. К ним было больше доверия, потому что венецианцы, подверженные демону наживы, легко шли на любое преступление по отношению к своему господину. Все дело заключалось лишь в количестве золотых монет, которые полагались за убийство патрона.
Что касается иностранцев, то они были вполне довольны приличным содержанием и старались ни с кем не общаться, только с домочадцами хозяина. Иноземные телохранители точно знали, что в случае смерти хозяина подозрение в первую очередь падет на них.
А уж об искусстве венецианских палачей они были наслышаны немало…
Гастон Сенарега медленно перевел полубезумные глаза на юношу, какое-то время внимательно рассматривал его, а затем хрипло рассмеялся. Его смех был настолько неожиданным, что дознаватели несколько опешили, а юноша и вовсе сильно испугался – можно лишь представить, какую ересь способен плести человек, который сошел с ума. Сенарега запросто мог оговорить стюарда в соучастии – чтобы не идти на плаху в одиночестве.
– Молодой глупый петушок… – Голос Гастона Сенареги был хриплым и каким-то натужным; видимо, у него были сломаны ребра. – Да, это он приготовил «кантареллу»… но по моему рецепту. Ему не было известно, для чего мне понадобился столь сильный яд. Его вина состоит лишь в том, что он очень жаден. Кошелек с золотыми дукатами, которые этот молокосос получил за услугу, затмил ему благоразумие.
– Вы подтверждаете показания Гастона Сенареги? – Прокурор остро посмотрел на Андреа.
– Да… – едва слышно ответил юноша и поник головой.
Он понимал, что его признание – это конец всему. Уж Лоренцо Тривизани постарается, чтобы любовник его жены заживо сгнил в тюрьме Карчери. Но отпираться бесполезно – сзади маячил палач, а его инструменты для пыток уже раскалились докрасна.
– Что ж, дело свое мы сделали, пусть теперь их судьбы решает высокий суд, – решительно сказал прокурор.
– Я так не думаю… – Вкрадчивый голос мужа Габриэллы показался Андреа змеиным шипением. – Мне кажется, Гастон Сенарега выгораживает своего подельника. Пусть юношей займется палач. Уверен, что они сообщники.
– Этого делать не стоит! – резко сказал Паскуале Малипьеро. – Семейство Гатари никогда не было замешано в заговорах, тем более – против Республики. А этот юноша вообще слишком молод, чтобы участвовать в политической жизни Венеции. Тем более – таким образом. Во время суда им обоим (и не только им) устроят перекрестный допрос, где выяснятся все детали этого ужасного преступления. Нам вполне достаточно признаний: убийцы в том, что именно он злоумышлял против Доменико Гримани, а синьора Андреа Гатари – что он приготовил для страшного дела яд, поддавшись соблазну корысти. В его годы это естественно.
– Собственно говоря, как и для многих других венецианцев, постарше… – тихо, но с одобрением, молвил прокурор, а затем возвысил голос: – Итак, мнения комиссии, созданной для дознания, разделились. Я присоединяюсь к достопочтенному мессеру Малипьеро. Сим постановляю – следствие закончено! Обвиняемых увести!
На лице Лоренцо Тривизани появилась гримаса дикой злобы, которая тут же спряталась среди благообразных морщин. Но яростный взгляд, который он вперил в Андреа, говорил яснее ясного: тебе все равно не жить!
Суд оказался благосклонным к Андреа Гатари. Ему вменили лишь общественное порицание, но отцу пришлось заплатить крупный штраф в казну Республики. Судьи решили, что провизор не Господь Бог и имеет право на ошибку, тем более – неопытный аптечный стюард. Самый известный и дорогой адвокат города доказал (а юноша подтвердил), что его подзащитный понятия не имел настолько ядовита «кантарелла».
По его словам, стюард решил, что в рецепте указан какой-то новый яд для травли крыс, коих в Венеции расплодилось великое множество. Такие снадобья продавать в аптеках не возбранялось, и если они потом применялись в преступных целях, то нес ответственность не провизор, а клиент аптеки.
Андреа очень боялся, что Гастон Сенарега выложит на суде всю правду – что стюард отлично знал, какую адскую смесь он приготовил за кошелек золотых дукатов. Преступнику ведь терять было нечего, свою судьбу он уже знал.
