Парень растерялся, открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, передумал, угодливо улыбнулся, засуетился за прилавком, перекладывая без нужды бутылки и тарелки с одного места на другое.
Зохраб поманил его пальцем, н тот приблизил лицо, готовясь слушать.
— В детстве, — сказал Зохраб, — когда ему было три года, он засыпал в люльке, подвешенной к толстому суку шелковицы. Это в деревне было. Бабушка тогда была не старая — пятьдесят два. Она раскачивала люльку. Сильно раскачивала. Понял?
— Ага, — сказал парень. Он слушал напряженно, почему-то стараясь не упустить ни слова сквозь шум громких разговоров вокруг.
— Малыш засыпал только в том случае, — продолжал Зохраб, — когда люлька раскачивалась стремительно, когда замирало у него дыхание, а у бабушки поднималось давление. Но делать нечего. Надо было именно так. Иначе он не засыпал. Понятно?
— Понятно, — кивнул парень. — Все ясно, дорогой.
— Вот так вот, — сказал Зохраб. — Такие дела... — он вытащил из кармана двадцатипятирублевку, бросил на стойку и неторопливо, чувствуя шумящий хмель в голове, поднялся по ступенькам на улицу. Когда он уже садился в такси, на улицу выскочил, парень-буфетчик. В своем нечистом белом халате на вечерней улице он выделялся странным, жалким пятном. Парень подбежал к машине, протягивая Зохрабу сдачу.
— Вы забыли, — запыхавшись, проговорил он.
— Убирайся, — спокойно обронил Зохраб.
— Нет, что же, нам чужого не нужно, — испуганно настаивал парень. — Вот сдача — все в порядке, можете пересчитать - двадцать рублей пятнадцать копеек....
— Купишь на них себе ума, — сказал Зохраб. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Пошел вон, идиот! — и захлопнул дверцу.
Шофер, отъехав, спросил:
— Куда, с божьей помощью?
— Кататься, — сказал Зохраб. — Покатай меня, там посмотрим...
Не прошло и четверти часа, его стошнило в такси, и как опытный пьяница он аккуратно проблевался через окошко машины.
Через несколько дней на соседнюю дачу приехали гости из далекого горного района, семья в пять человек — отец с землистого цвета, задавленным, испуганным лицом; мать, выглядевшая намного старше своих лет и, несмотря на жару, вечно укутанная так, что только глаза и кончик носа были видны из-под келагая; двое неряшливо одетых, сопливых мальчиков лет пяти-шести и девочка, подобная ромашке среди сорной травы — красивая, но безнадежно пропахшая этой сорной травой. Между дядиной дачей и соседней каменный невысокий забор перемежался с аккуратной решетчатой изгородью, сквозь щели которой и увидел Зорик девочку. Она была примерно одних с ним лет. От ее лица, когда он глядел на нее, у него учащенно билось сердце, потели ладони; и верно — девочка была красивенькая с тонким, таинственным, чуть замученным, и кажется, не совсем чистым лицом. Всего этого он, конечно, не мог заметить, но в дальнейшем, когда он поближе с ней познакомился, оказалось, что от ее худого, костлявого, крепкого тела чуть попахивает немытой плотью. Самую чуточку. Но все равно, даже эта самая чуточка стала понемногу разрушать голубую, прекрасную сказку, которую он уже придумал, додумывал, еще не будучи знаком с девочкой, и в которой с каждым днем все больше запутывался. Девочка теперь не умещалась в то видение принцессы, которое навещало его часто по ночам, не могла уже слиться с этим видением — ее угловатые коленки, обнаружившиеся редкие волосы подмышкой, и неотделимый от ее кожи запах далекой родной деревни выпирали, выдавались из чудного видения под нажимом реального, с чем приходилось сталкиваться ему почти каждый день, при встречах с нею. Правда, она очень любила купаться в море, купалась и загорала до изнеможения, и всегда почему-то в черных трусиках и белой майке (видимо, родители считали возможным пока экономить на такой мелочи, как купальный костюм для дочери) — и стала пахнуть морем и солнцем. Но в зыбкое и страстное чувство уже вторглось что-то нехорошее, голубая пелена спала с его глаз и ой стал замечать некрасивые пальцы на ее ногах. На даче у дяди стоял телевизор, а у соседей, к которым приехали гости, телевизора не было. В то время телевизор был не у всех, а тем более на дачах.
Они с девочкой уже довольно близко познакомились, можно сказать подружились, и вот он ее пригласил как-то вечером смотреть телевизор. Она пошла спросить разрешения и вернулась радостная со своими сопливыми братьями. Это его немного огорчило, но перед тем, что предстояло, ее визит с братьями, которых он видеть не мог без подступающей к горлу тошноты, был такой мелочью и огорчение было так ничтожно, что он и не ощутил его как следует, лишь зафиксировал в себе в первое мгновение; а предстояло доставить этой девушке огромную радость — ведь она еще ни разу не смотрела, даже не видела телевизор!