В следующий раз он повел ее показывать мастерскую. Это для девочки было так же неожиданно, необычно и радостно, как и телевизор, испытания которым, как сама она стыдливо считала, она не выдержала, опозорилась. Он получал истинное наслаждение от ее восторженных охов и ахов. После того, как посмотрели дядины работы, он подвел ее к своей — к тому времени на месте глиняной лепешки уже выросла почти законченная фигура понуро стоящей лошади — Марата. И что его удивило, ни от зрелища его лепки, ни от живого Марата девочка не высказала восторга или хотя бы удивления. У нас в селе полно лошадей и ишаков, сказала она весьма прозаически. Вот так дела. А ведь дядин Марат был настоящим и теперь почти ежевечерним праздником для него, праздником, к которому он собирался в ближайшее время приобщить и ее, оставляя, самый-самый сюрприз, по его понятию, напоследок, чтобы уж вовсе восхитить, осчастливить, подавить огромной радостью. Но вот, вместо восхищения, обычная фраза — у нас полно... и скучающие, тускнеющие глаза. Кстати, как оказалось впоследствии, на лошади она ездила гораздо лучше пего. Это доводило его до тихого, бессильного бешенства, а она, к тому же, как обычно, по примеру ловких, выросших на чистом воздухе и натуральных продуктах, деревенских детей стала дразнить его — городского хлюпика, хотя он был далеко не слабым, разве, что ездил на лошади чуть похуже, но и этого было достаточно, чтобы до слез, безжалостно ущемить его мальчишеское самолюбие. И девочку, способную ущемить его самолюбие, он внезапно зауважал. Теперь, когда исчезла почти вся целиком выдуманная им сказка о принцессе на соседней даче, вдруг рядом с ним возникло почти такое же крепкое, как он, существо противоположного пола, зверек неизвестный, в котором мальчик почувствовал силу, в это его необычайно привлекало в ней — он впервые на коротком своем веку встречался с подобным зверьком, и тяга к таинственному, тщательно скрываемому от чужих глаз, толкала его как-нибудь поиграть в прятки и с этой красивой девочкой, прижучить ее в темном углу мастерской, когда они там окажутся вдвоем, и что-нибудь сделать, что ему еще представлялось довольно туманным. Случай представился скоро, но как только она интуитивно поняла, чего от нее хотят, он получил такой неожиданно свирепый отпор, что не успел даже изумиться. Тогда он понял, что девочка, кроме всего прочего, сильнее его и угрюмо затосковал. И тут непостижимым, странным образом, снова, как и в первый раз, когда он увидел ее через щель изгороди, все стало выстраиваться в его воображении в голубую, с повторяющимся каждую ночь нехитрым сюжетом, светлую сказку, и девочка, теперь уже больше пахнущая морем и солнцем стала навещать перед сном горячую его постель. Но он уже убедился — принцесса была недотрогой и умела постоять за себя, и зависимой стороной впервые оказался он. Он ложился с краю, она — в своих черных трусиках, дальше которых его воображение отказывалось работать — рядом. И каждый раз одно и то же — нежное, не надоедающее, волнующее, чистое, пахнущее прозрачной солнечной волной.
Было еще много разного, радостного — вместе на Марате (он сидел позади), вместе на пляже, вместе — игры, выдумывать которые он был большой мастер, вместе — телевизор; держались обычно за руки, хотя поначалу ему это очень не понравилось — кроме того, что она все-таки девчонка, с которой стыдно держаться за руки, он смутно ощущал в себе неосознанный нарастающий протест против пробуждающегося стадного чувства, когда самец с самкой должны держаться друг за друга, чтобы не потеряться, не погибнуть. Рука у нее была не по-детски шершавая, деревенская, привыкшая к грубой работе, и это тоже вызывало и нем зависть. А однажды принцесса с жесткими ладонями и тонким, красивым, нежным лицом снизошла и в сумеречный час в тихом углу мастерской, отдыхающей от трудолюбивого дяди, они растерянно, несмело, с отчаянно бьющимися сердцами непроизвольно потянулись друг к другу, ткнулись носами. Она почему-то высунула язык — может, у нее губы пересохли? — и как ожог он почувствовал на щеке горячее и мокрое. Потом, когда отвернулись, не в силах заглянуть друг другу в глаза, он вытер щеку ладонью. Но все равно было очень хорошо, он полюбил девочку.
А через два дня они уехали. Вечером, после отъезда девочки, он вышел к морю, вспомнил ее, хотя ни на минуту не забывал, почувствовал себя бесконечно, безнадежно одиноким в этом мире сверкающих холодных звезд, сел на остывший песок и заплакал, размазывая по лицу слезы. Мокрые щеки напоминали о единственном поцелуе, когда девочка вдруг лизнула его горячим языком.
— Ты мне больше не понадобишься. Вот деньги. Тут полтора куска.
— Но как же так, шеф...
— Я тебе больше не шеф.
— Но как же, Зохраб... Я ведь тебе так... Я ведь все выполнял, все, что ты приказывал.
— Слушай, не нервируй меня. Я сам знаю, что мне делать. Иди.
— Но хоть скажи... Объясни... Чем я тебе не...