Всадник в ночи полностью

Зохраб полез в боковой карман пиджака, достал и кинул в кар­машек ее фартука тугую пачку. Она взглянула, тихо ахнула.

— Как договорились, — сказал он.

— Через два часа я кончаю смену.

— Нет, сейчас. — сказал он, — через три часа я улетаю.

— Но я ведь на работе... — неуверенно проговорила она.

Он полез в другой карман и новая пачка перекочевала в ее пе­редник.

— Вы возьмите номер на полчаса. — сказал он.

— Подождите меня минутку, — сказала она и отошла.

Через час, когда они уже собирались выходить из номера, она вдруг спросила:

— Вы всегда такой деловой в вопросах любви?

— Да, — сказал он без улыбки. — За три минуты, не снимая шпаги. Как Наполеон. Дела ждут.

— Так уж и три минуты... — она лукаво улыбнулась, желая польстить ему, но он не ответил на ее улыбку.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Это неважно, — сказал он.

— И вы не хотите узнать, как зовут меня? — обиженно спроси­ла она.

— Нет, — сказал он.

Он ехал в такси в аэропорт, расслабленно вытянув свои длин­ные ноги и огорченно рассматривая пятнышко от капли коньяка на брюках.

Уже через пять часов после отлета Зохраба в Москву, шофер ждал его в бакинском аэропорту, на случай, если вдруг хозяин вернется тут же обратно из московского аэропорта — иногда слу­чалось и так, когда вдруг в самолете у Зохраба внезапно менялось настроение. Если б хозяину вздумалось остаться в Москве на неде­лю, шофер ждал бы его неделю, живя в гостинице тут же — Зохраб редко когда знал наперед время своих отъездов и приездов. На этот раз шоферу повезло — хозяин вернулся предвечерним рейсом.

— Зря ты меня ждал, — сказал Зохраб, усаживаясь рядом с шофером. — Мог бы просто оставить машину. Я бы сам приехал.

Выслушивать это было обидно, потому что шофер знал — посту­пи он так — обязательно вызвал бы гнев хозяина.

Тем не менее заговорил он первым, подавив обиду.

— Ну, как кофе? — улыбаясь, спросил шофер, когда они выехали на магистраль, ведущую к городу.

— Он стоил мне полторы тысячи, — сказал Зохраб и устало прикрыл глаза.

— Ого-го! — восхищенно воскликнул шофер, но дальше расспра­шивать не стал, зная, что хозяину не нравится, когда копаются в подробностях.

Ничего в общем-то, особенного не случилось, просто мальчик впервые ощутил утрату, и как бы она ни казалась незначительной, все-таки, это была первая утрата, и горечь ее ощущалась крайне глубоко и болезненно. Он неприкаянно слонялся по пляжу, по саду и мастерской, но тем местам, где они бывали вдвоем с девочкой, он готов был оросить слезами понурого Марата, на котором они вместе катались, у пего пропал аппетит, и как это ни странно, даже сны, щемяще-радостные, покинули его, девочка не навещала его снов. Он был мрачен целыми днями, и ничто, в том числе и работа, не могло развлечь его. Но проходили дни, и горечь постепенно зараста­ла в забывчивой мальчишеской душе, горечь таяла под горячим солнцем, ее смывали волны ослепительно-светлого моря. К тому же у дяди дела пошли на лад — он закончил свою, измучившую его, работу, отправил ее куда-то, освобожденный и помолодевший, вер­нулся на дачу и объявил о своем решении — послезавтра они втро­ем едут отдыхать в Кисловодск, где папа и мама Зорика наняли им комнату в том же домике, в котором остановились они сами, он уже дал им телеграмму, чтобы встречали, а вот билеты на поезд. Ур-ра! Едем в Кисловодск! Дядя поглядел на обрадованного мальчика и с задумчивой улыбкой произнес что-то в обличение внезапно охва­тившего его многоопытную душу табунного чувства, подавшись ко­торому он с трудом достал; в разгар сезона билеты в Кисловодск, куда старается попасть летом почти все население не только Баку, но и всего Закавказья, словно там медом помазано... Что именно медом помазано дядя сказал шепотом, склонившись к уху жены, отчего та смущенно, игриво зарделась, и мальчик понял, что слово это не для его ушей, хотя, если б знал дядя, через какую школу уличных мальчишеских драк и матерщины удалось ему пройти в свои одиннадцать лет. Ур-ра! Едем в Кисловодск! — еще раз крик­нул пай-мальчик, дабы дядя уверился, как он рад этому сюрпризу.

И поехали. Тогда уж вовсе забылась маленькая, хрупкая прин­цесса, плакавшая перед телевизором, принцесса, от тела которой исходил волнующий аромат плоти. Новые впечатления заслонили почти все. А нового было немало — во-первых, сам поезд, а вернее, вагон, в котором ехал мальчик с дядей и его женой, потом —там­бур, потом — купе, потом — можно было открывать окно, и когда никто не видел, высовывать голову, чтобы ветер дул в рот, будто стараясь надуть из мальчика большой, легкий шар. И еще — доро­га, летнее марево, плывущее вдали, и жаркие, горячие предметы, облитые солнцем, деревья, столбы, люди, лошади, пробегающие вблизи, на все это можно было глядеть бесконечно, все было новым, интересным. И еще — как их встретят папа и мама, как обрадуются, где они будут жить, когда будут ходить гулять — все было волную­щим и прекрасным.