Прошло ещё несколько дней. Сейчас я сижу, дописываю и еду к Мичурину за ядом. Я возьму пластиковую соломку для коктейлей, наберу в неё яду и выпущу в дырочку. И так несколько раз.
И через несколько дней листочки с моего деревца попадают на пол. Их будет очень много, полная веранда, по колено или даже ещё больше. Я буду ходить в этом озере взад и вперёд, и оно будет укоризненно шуршать под моими чуткими к боли ногами.
Люди в большинстве – нацисты по своей сути. И с этим ничего поделать невозможно. Им почему-то кажется, что только они одни умные. Все остальные – иноверцы бездуховные.
Так принято почему-то считать, что чувства доступны только нам, человекам прямоходящим. Некоторые даже полагают, что не всем. Некоторые думают, что цвет кожи или вера тоже могут быть препятствием для настоящих чувств. Откуда такое самомнение? Впрочем, с этими мне вообще не о чём говорить, ибо, как мне кажется, – чувство боли одинаково неприятно и тибетским монахам, и папе римскому.
Я же сейчас хочу поговорить о людях, не настолько глубоко погрязших в нацизме. Я только о тех, кто отказывает в чувствах нашим так называемым братьям меньшим. Причём я не имею в виду ни чувство боли, ни чувство голода, ни чувство необходимости немедленного совокупления. Я имею в виду более высокие чувства, более сложные. Например, любовь, ненависть, чувство вины. Чувство собственного достоинства, наконец. И здесь я, старый животновод, должен остудить нарциссизм высшего, как ему самому кажется, творения.
Есть у меня собачуха. Небольшая такая, с кошку средних размеров. И будь она даже с большую кошку, это её званию собаки много очков не прибавило бы. Общую картину портит ещё её выходящее за рамки приличия добродушие и дружелюбие.
Но происхождение обязывает, и Дина, как всякая собака, бесстрашно носится по двору за всяким заблудившимся кузнечиком. И когда нечаянный гость оказывается уже вне пределов контролируемой ею территории, она победно оглядывает весь двор, ища наших одобрительных взглядов. И даже на соседский балкон искоса поглядывает – видели оттуда её беспримерный подвиг?
Наши соседи англичане, на собаках вообще помешаны – у них собак аж целых три. Поэтому они понимают чувства нашей Диночки и выражают ей всяческое одобрение. А она, сука такая, так и млеет – я же вижу – и потявкивает, и мордой поводит в сторону, куда улетел кузнечик. Дескать, если бы не забор, я бы живо с ним разобралась. А соседи ей почтительно:
– Of course! Of course!
Хотя надобно бы заметить, что собачушка наша не самого смелого десятка. И совсем не такая кровожадная, какой ей хочется казаться. Другой раз она увлечётся без меры, подстёгиваемая взглядами с английского балкона, да как возьмёт и за индюшкой погонится с неистовым лаем! Хотя за минуту до этого они рядом паслись и даже обменивались друг с другом последними новостями о биржевых котировках. А тут индюшка, глупышка, бежит панически со всех ног, как будто это я за ней с ножом гоняюсь. Но вот добегает она до забора – дальше бежать некуда. Добегает и поворачивается лицом к преследователю. Может быть, для того, чтобы успеть клюнуть агрессора перед смертью, а может, чтобы тому стыдно было в глаза смотреть.
И что же моя Дина? Она тут же выжимает до отказа и задние, и передние тормоза так, что падает, бедная, с ног и вспахивает небольшой участок нашего сада своей бесстрашной и справедливой мордой. После чего вдруг обнаруживает что-то необычайно интересное совсем в другой стороне от прижатой к забору птицы и бросается туда. Я-то вижу, что ничего там нет, и она тоже видит, но чувство собственного достоинства сохранено! Она там что-то озабоченно покопает в травке и тогда уже только кинет мне взгляд:
– Всё нормально, хозяин. Я тут всё разрулила.
На балкон соседей при этом она старается не смотреть. Лицо она, конечно, сохранила, но не настолько, чтобы соседям в глаза смотреть.
И кот у нас уникальный. Не знаю, что это за порода такая, но он очень необычный. У него чрезмерно худая морда и длиннющие ноги. И огромные глаза. Откуда он вообще на Кипре взялся, я таких здесь раньше не видел. Может быть, это не кот вовсе, а рысь. Я сам не кошатник, в породах ничего не понимаю и никогда не помышлял кошачьих заводить. Но они почему-то сами постоянно заводятся.
Этот рыжий сфинкс не хочет, чтобы я писал про Булата Шалвовича, про себя или хотя бы про него самого. Или он за глаза мои беспокоится, или чтобы я не перетрудился, но совершенно не даёт работать. Вскочит на стол и сядет перед носом, перегородив собою монитор. Уж как я его только не увещевал. И руками, и ногами. Однажды вышел на балкон и со второго этажа его сбросил. Через две минуты он снова сидел на столе. Первый раз вижу такого необидчивого и преданного кота.