Вообще характер её сильно изменился в худшую сторону. Ладно со мной – с собачухой Диной и то индюшка рассориться умудрилась. Хотя Дина, как я уже говорил, добрейшей души экземпляр. Поэтому она любит всем помогать. Котят помогала кошке рожать, потом воспитывала выводок наравне с матерью. Сама не доедала – лучший кусок детям. Курице тоже хотела помочь яйца нести, но та ей быстро мозги вправила и собачушка, жалобно скуля, побежала жаловаться нам. Это настолько добрая собака, что все об неё ноги вытирают, как это всегда бывает в жизни, к сожалению. В том числе только что продравшие глаза котята. И только индюшка панически боялась нашей недотёпистой Дины. И Дина, бывало, самозабвенно гоняла несчастную индюшку, гордая от своей храбрости и ловкости. Но это только когда индюшка бездетной была.
А тут как-то Дина заскакивает деловито в курятник, увязавшись за мной, дескать, не надо ли чем-нибудь подсобить? И тут трусливая когда-то индюшка как врежет непрошеной помощнице, что несчастная собачуха пулей вылетела из курятника.
Я это всё к тому про Дину опять вспомнил, чтобы понятно было, что индюшенька наша резко изменилась характером, став матерью.
И вот мне как-то надо пристроить остальных квартирантов к ней. А как, если она уже вполне счастлива и ничего ей больше не нужно? Причём из новичков три цыплёнка какие-то экзотические, не похожие на других. Хозяин сказал, что это иранская курица. Ну, иранская, так иранская, мне без разницы. А вот что скажет строгая мамаша? Про утят я уж и не говорю.
Дождался я, пока стемнеет, и просто зашвырнул ей в конурку несколько новых индюшат. Пока индюшат только, чтобы сразу сильно не нервировать скандальную мамашу. Там в курятнике мы такую небольшую конурку соорудили, её она и облюбовала для гнезда. Индюшка заворчала, но писка истязаемых малышей я не услышал. Тогда я ещё парочку зашвырнул. Индюшка вылезла из укрытия с недобрыми намерениями, и я поспешил сделать вид, что просто вышел покурить, на звёзды полюбоваться. Она посмотрела на меня подозрительно и, чертыхаясь, вернулась к детям. А я стою и слушаю, как она там бормочет что-то любовно. Через несколько минут голову высунула и вперила в меня свой немигающий строгий взор. Дескать, чего стоишь – ступай вон отсюда, откуда пришёл.
Наутро я обнаглел и, не стесняясь света дня, присовокупил к ним ещё нескольких цыплят. Семейство как раз подзакусить из конурки вышло, и новые тут же затерялись в толпе. Индюшка ничего не сказала, лишь посмотрела на меня укоризненно. Я ей объяснил, что случайно выронил своих, а теперь как их найти, как отличить моих выродков от её замечательных чад? Индюшка согласилась, что это будет непросто, прервала бранч, и поспешила увести всю толпу в конурку.
Теперь у меня оставались только так называемые иранские цыплята (которые выросши, оказались цесарками) и утята. Ну, троих иранцев я привычно вбросил ей в конуру, как вбрасывает мяч баскетболист в сетку, и стал ждать, надеясь, что в темной хижине она не разберёт, кто тут чужой. Но через минуту двое из троих оттуда с плачем выбежали. Индюшка высунула голову и победно посмотрела на меня. Ну и чего ты смотришь, дура, третий-то остался!
Я уже думал вернуть в дом двух несчастных сирот, но тут вся компания снова вышла потрапезничать. Вообще, я заметил, у них очень напряжённый график – они минут пять сидят в конуре, греются под мамиными крыльями, потом выходят и минут пять едят. И так весь световой день.
И двое сироток смешались с непомерно разросшимся потомством глупой, но самоотверженной мамаши. Ну, вот они заморили червячка и по знаку мамы все дружно опять в конуру полезли. Снаружи не осталось никого. Через минуту озадаченная индюшка вылезла на свет. Я ей показал язык. Она была очень обескуражена и расстроенная вернулась к детям.
Теперь у меня осталось только пять утят. Я дал время индюшке успокоиться, дождался, когда у них по плану время отдыха, и принёс утят. В курятник, правда, запустить их не решился. Посадил их на землю снаружи и широко раскрыл дверь. А сам сделал вид, что вышел помидоры посадить и знать больше ничего не знаю. Утята в нерешительности топтались на пороге, но тут как раз подошло время очередного приёма пищи, и разбухшее за два дня стадо птиц высыпало из конуры. Увидев пёструю компанию, утята встрепенулись и не спеша вперевалочку, как боцманы по палубе, зашагали в курятник. Индюшка заворчала было, но, увидев, что я далеко и не имею отношения к происходящему, постепенно успокоилась.
Через несколько минут я неслышно подошёл и убедился, что снаружи ни одного птенчика не осталось, все в конуре. Всего тридцать пять особей, не считая строгой, но подслеповатой, как и я, мамаши. Только я, в отличие от неё, считаю лучше.
Ну и славненько. Я умыл руки и пошёл в дом. Надо было подумать не спеша, И вот я думаю: эх, если бы и людские мамаши все были такими же, как моя индюшка! А ведь нет, среди людского племени попадаются и другие.