И вот гуляем мы с ними как-то, время ближе к полуночи, людей никого. Только чернь вокруг, и где-то в черни этой чёрные силуэты моих собак чернеют, неспешно перебирая тем, что у других называется ногами.
Вдруг видим – со стороны метро какое-то шевеленье неуверенное. Я вижу не очень хорошо, поэтому это движенье мне поначалу показалось просто звуком. Но нет, оно всё близилось и близилось, хотя и очень медленно. Наконец, оно приблизилось настолько, что я услышал его плач.
Это был старик, очень нарядный и даже с бабочкой, и он простирал ко мне свои дрожащие высохшие руки, не желающие иметь ничего общего с гордой от накрахмаленности до бесстыдства бабочкой.
Оказалось, что он артист. И театр сегодня пригласил его на какой-то свой юбилей. И даже привезли его на машине. А вот обратно…
Он давно уже потерял практически всё зрение и много лет не выходил из дома. И не представлял, что однажды о нём вспомнят и позовут на театральный юбилей. Захотят сделать ему приятное. Ну, не представлял. А они сделали ему приятное.
И вот теперь он стоит передо мной и плачет, и просит проводить его домой. Надо сказать, что моё зрение и тогда-то вряд ли много превосходило зрение моего визави, но всё же я как-то ещё ориентировался в пространстве.
Стали выяснять адрес – а он и адреса своего не помнит. Что-то про улицы Песчаные говорит, а у нас их вон сколько, не считая переулков! Ходили мы с ним, ходили, наконец, поняли, что нам улицу Алабяна надо перейти. А как же я на ту сторону – у меня же собаки без поводков. Довёл я его до перехода и отпустил. Да и то сказать, два часа мы с ним проконоёбились. Он перёшёл дорогу – за этим я зорко следил, и его плачущая фигурка в праздничном одеянии слилась с каждодневной чёрнотой. А мы с собаками вернулись домой.
Нет уже ни дома и ни собак. А я ещё есть. А есть ли? И если есть, то зачем? Может быть, только для того, чтобы было мучительно больно? Ведь я уже тогда понимал, что делаю какую-то подлость, отпуская слепого старика одного.
Соседи, покачавши головами, уходили. А я всё новые и новые деревца в чистом поле высаживал. Чтобы первым было не так скучно. А тут ещё кошка какая-то незнакомая в гараже нашем котят родить надумала. Я говорю, ладно, ну почему же обязательно в гараже? Давайте я вас, миссис, на оккупированную мною чужую территорию переселю? Она не возражала, но по лицу её я понял, что новая жилплощадь ей не очень нравится. И я оказался неплохим физиогномистом. Ей, действительно, новая квартира не понравилась, хотя я очень старался их устроить так, чтобы они ни в чём не нуждались. И незванная кошка, пока я проводил общее собрание со своими деревцами, взяла, да и перенесла весь свой выводок в дом, в платяной шкаф. Это была очень самоотверженная кошка и ей, во что бы то ни было, нужно было сохранить своих детишек. Я же и говорю, что в жизни всегда есть место подвигу.
А я, идиот, взъерепенился. Дескать, вас сюда и так никто не звал, так ты ещё будешь мне здесь свои порядки устанавливать? И водворил мамашу с выводком обратно на оккупированную мною территорию. Она больше не возражала, и от этого мне до сих пор мучительно больно. Ведь она знала, что там им нельзя, что это опасно. А я же не знал!
Через несколько дней кошечка моя – да, моя, моя, ибо я уже успел с нею сродниться – почти бездыханной лежала и кормила своих уже открывших глазки малышей. На горле её зияла огромная рана – кусок мяса был вырван до оголившегося белого пищевода. Я не мог понять, что произошло, но дружок мой, живущий на Кипре уже пятнадцать лет, старый натуралист и садовод, заявил, что это лиса так обошлась с твоей квартиранткой. Кошка, конечно, убежала бы от хищницы, но ей надо было защищать своё потомство. Потому что в жизни всегда есть место подвигу.
Он, вообще-то человек пьющий, этот мой дружок, может быть, это нас и сблизило, но не до такой же степени! Я говорю, что ты, мол, это брось, я живу в Лимасоле, центре цивилизации! Какие могут быть лисы?! Иди, проспись! Он не обиделся, но от полемики отказался.
Опуская подробности дальнейшего нашего бытия, скажу лишь, что постепенно оккупированная мною, моими деревцами и моими животными, территория, оказалась очень оживлённой. К нам, как в Ноев ковчег, понабилось ещё много всякой живности. Причём приходили они сами неизвестно откуда. Мне даже пришлось соорудить некое подобие курятника, чтобы было, где приткнуть голову нашим многочисленным курам, индюкам, уткам и цесаркам. Они так кричат истошно, эти цесарки мерзкие. Крики петухов в четыре часа утра много слаще, много! Я обожаю крики петухов хоть в четыре, хоть в пять, хоть в два часа ночи. Слыша это сквозь сон, я счастливею и сплю ещё слаще, чем, если бы этого крика не было. Соседи у нас, киприоты, тоже не возражают. Пусть, говорят, кричат твои петухи, когда им вздумается. И даже не вспоминают теперь соседи, что курятник мой и вообще весь зоопарк находятся на чужой территории.