Но эта уже в юности моей появилась, а в детстве я любил другую. Мы её на каждом параде 1 мая и 7 ноября пели, и я особенно старался:
Всё, всё испохабил начальник сторожевой службы своей поганой книжкой и гадкими речами.
С тех пор мы каждое дежурство проводили вместе и говорили, говорили сутки напролёт. В данном случае без всякого преувеличения и красного словца.
Потом стали встречаться и вне работы. Его померещившаяся мне вначале непьющесть оказалась сильно преувеличенной.
С тех пор за тридцать лет совместной жизни (прошу не понять меня неправильно), мы с Леонидом Александровичем не один пуд съели, а для выпитых совместно жидкостей арифметика ещё и чисел таких не придумала. И где мы с ним только ни побывали и чего только ни повидали. Но об этом всём потом, в следующий раз.
Да, с солью нам теперь поосторожнее надо – возраст. А вот допить хотелось бы всё-таки вместе.
В жизни всегда есть место подвигу, и прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно. Поэтому я селиться предпочитаю на отшибе. Нет, не совсем, конечно, чтобы на голой скале моя сакля одиноко белела, как бельмо. Мизантропия меня пока не задушила так, как это делает порою первая любовь.
Я хочу, чтобы соседи были всё-таки. Это называется раздвоение личности. Или даже растроение, если я ещё что-нибудь вспомню из того, чего хочу или хотел когда-то. Или вообще полный распад, если покопаться в себе или повспоминать ещё как следует. Или просто глянуть на мусорное ведро возле моего стола, с выпадающими через край опорожнёнными банками, бутылками и коробками.
Но нет, нет, полного распада мне удастся избежать, кажется, потому, что в жизни всегда есть место подвигу. И потому, что желания мои и хотения с годами как-то поскучнели, потускнели и скукожились. Большинство из них просто умерли. Как у моей собаки, когда она умирала у меня на руках, случайно съев крысиного яда. Я псу предлагал молока и пирожков своих любимых ливерных по четыре копейки за штуку и мяса дорогого. А он смотрел на меня потухающими карими, как у меня, глазками, и лишь одно желание я видел в его карих, как мои, – чтобы не было мне мучительно больно. Я уже был взрослый мужчина – мне было семнадцать лет, и я сумел совладать с эмоциями, и разрыдался лишь тогда, когда взгляд его совсем потух и блеск его глаз стал высыхать на моих глазах.
Да, я вот люблю, чтобы соседи всё-таки были. Но только с одной стороны. А с другой должно быть чистое поле или безбрежное море насколько хватит глаз. И чтобы я мог сидеть и часами туда смотреть. Некоторые скажут, что это каприз, тем более, что глаз моих хватает метров на тридцать, и то в очень солнечный день. Так что я вполне мог бы удовольствоваться хорошим соседским бассейном вместо безбрежного моря.
Но нет, я не так прост. Я-то знаю, что мне надо. Мне надо знать, что там, куда я смотрю, только чистое поле или безбрежное море. Чтобы мне их ничего не загораживало.
И ещё есть меркантильные, конечно, соображения. Там, в чистом поле, я могу потихоньку деревца любимые высаживать. Ненавязчиво или даже невзначай. Они такие беззащитные, прутики просто, которые, чтобы не упали от ветра, я к тростиночке бамбуковой подвязывал. И они понимали, что незаконнорожденные, – жались к тёплому моему забору, дескать, мы случайно сюда забрели на минутку, мы вообще-то оттуда, из-за хозяйского забора.
Но через год они вспомнили, что в жизни всегда есть место подвигу, возмужали и плечи расправили. И смотрят на меня недоумённо – чего это ты нас, как тополя на Плющихе, здесь одних стоять оставил? Скучно нам! Усовестился я и посадил ещё рядок деревцев, уже чуть подальше от забора. Соседи-киприоты с визитами официальными повадились на это всё посмотреть. И удивлялись, дескать, не стыдно тебе на чужой земле свои сады разводить? А я им по простоте душевной отвечаю, что нет, стыдно нету у меня. У меня есть лишь одно – мучительно стыдно. Но не за посаженные деревца.
А оно бывает только так, мучительно на всю жизнь. Вот очень давно совершил ты подлость и ничего вроде, даже и не заметил. И только с годами оно саднить начинает. И тем больше, чем дальше.
Это случилось более тридцати лет назад. Я, молодой москвич, и по возрасту, и по стажу, выгуливаю собачек. Недавно женившись, я живу в семье жены. А у них там ещё две собачки, если правомерно скотч-терьеров называть собаками. Сам-то я большой и давний поклонник собак, но не до такой же степени, чтобы скотч-терьеры. И вот я вечерами выгуливаю этих, не знаю кого, не к ночи будут вспомянуты. Поводков даже и не беру – ну куда эти коротконогие бочоночки убегут – их младенец на четвереньках обставит.