Как-то раз в моё время сидеть у пульта мы с начальником вместо телевизора разговорились. Оказывается, он очень сведущ был в литературе, в истории и вообще. Ну очень, очень сведущ. Никогда мне не попадалось столь интересного собеседника. Мой час дежурства у пульта просвистел, как пуля у виска. Мы были лишь в начале беседы, но оставлять меня возле себя ещё на час Леонид Александрович не мог – ежечасную ротацию нарушать было нельзя. Поэтому он поставил меня на следующий час недалеко от своего кабинета, возле главного входа в министерство. А сам, оставив вместо себя моего сменщика, присоединился ко мне.
Следующий час пролетел так же стремительно, как и предыдущий. Строгий начальник перетасовал нашу колоду. Но меня опять недалеко от пультовой поставил и вскоре снова ко мне присоединился.
С литературы мы очень быстро опустились на новейшую историю и день сегодняшний, и тут выяснилось, что Леонид Александрович оказался не только не бывшим коллегой стареньких наших сотрудников, но и махровым антисоветчиком. Я, сказать по правде, и сам был не страстным поклонником Софьи Власьевны. Это мягко говоря. Если очень-очень мягко. Но до такого радикализма мне было далеко. Ну, понятно, Сталин там и прочий советский маразм и ужас. Но Ленина то за что? Он же хотел как лучше! Это негодяй Сталин всё извратил.
Сейчас уже далеко не все молодые вообще слышали это имя. Вот анекдотец в тему:
Дедушка с внуком, гуляя по городу, наткнулись на памятник Ленину. Внучок спрашивает деда:
– А это кто?
– Это, внучок – дедушка Ленин.
Внучок осмотрелся по сторонам и спрашивает недоумённо:
– А где же сама Лена?
Тем труднее сегодня кому-то объяснить, какой всенародной любовью тогда пользовался вождь мирового пролетариата. И до встречи с начальником охраны секретного министерства мне ни от кого не доводилось слышать о Ленине хоть сколь-нибудь неуважительного эпитета.
А здесь! Собеседник мой прямо дрожал от ненависти, сыпля цитатами из пятидесятичетырёхтомного собрания сочинений нашего бессмертного вождя. Я не верил. Леонид Александрович грозился на следующее дежурство притащить пятьдесят четвёртый том, самый интересный, с последними письмами. Я не верил. Заспорили. В пылу спора перешли на личности. Он говорил, что я кретин, называя меня по имени. Я кричал, что он идиот, обращаясь к начальнику, как требует субординация, по имени и отчеству. Крик мой эхом разносился по гулким ночным коридорам недоумевающего секретного министерства.
До рукоприкладства всё же не дошло и внезапно наступившим утром мы, наконец, расстались.
Следующие три дня я часы считал до очередного дежурства. Часы тянулись медленно. Но всё проходит, и эти семьдесят два часа тоже прошли.
На утреннем разводе я сразу увидел на столе у начальника пухлый синий том из собрания сочинений возмутителя нашего спокойствия с множеством закладок. Старички и старушки энкавэдэшники тоже заметили и смотрели влюблёнными со слезой глазами то на книгу, то на начальника. Видно было, что они потрясены, и это было понятно. Дело в том, что, несмотря на всеобщую безумную, до зубовного скрежета любовь советских людей к своему вождю, не было среди них ни одного человека, который хотя бы раз в жизни по доброй воле открыл его книгу. Это касалось не только пролетариев, за которых так всем сердцем радел этот величайший мыслитель всех времён и народов, но даже самых продвинутых профессоров-попутчиков.
Я, к слову, буквально перед дежурством сдал на «отлично» экзамен по научному коммунизму, не открывши предварительно ни одной ленинской брошюры. Мне на экзамене первым вопросом досталась его великая работа «Империализм и эмпириокритицизм». Что означает второе слово, я до сих пор не знаю, но наплёл что-то с точки зрения банальной эрудиции. Профессор был в восторге, и даже мы с ним немного поспорили. Потом мы ещё немного поспорили по второму вопросу в экзаменационном билете, сути которого я не помню. Помню только, что спор наш крутился вокруг «хрущёвок», почему-то.
Пятьдесят четвёртым томом собраний сочинений Ленина я был раздавлен. Так вот он какой был, оказывается, наш дедушка Ленин! Причём ведь, это не злопыхатели какие-то забугорные про него гадости выдумывают, это же он сам о себе пишет. В голове почему-то непрерывно вертелись строчки из далёкого детства:
Красного знамени в руки брать не хотелось. А ведь каким красным был прежде я! В детстве собирал марки про героев-революционеров. Песни пел всю жизнь соответствующие. Одну и по сей день люблю, где говорится: