Стоя продолжительное время под баррикадой, священник наслаждался счастьем молодых. Он, конечно, понимал, что будет лишним среди них. Ему не будут рады, когда он начнёт проситься к ним, или хоть как-то себя покажет. На него держат зло, и могут убить лишь увидев, а значит, путь назад ему заказан. Старец начал возвращаться тем же путём, по которому и пришел. Через полчаса он оказался у вертикальной лестницы вверх. Когда он много недель назад соврал пришедшему о завале, он всего лишь хотел утаить удобный для побега выход — лестницу, выходящую недалеко от местного полицейского участка. Такое необычное построение подземных ходов объяснялось тем, что много десятилетий назад, некоторые религиозные устои преследовались со стороны гражданской позиции с особой жестокостью. Нехитрым путём через тоннели, люди могли бежать в ближайшее безопасное место, где их могли бы защитить. Сейчас же, когда мрачные времена ненависти и недоверия канули в лету, тоннели стали превращаться в подвалы и хитрые пути домой для тех людей, которые сторонились любопытных глаз. Именно этот небольшой путь и избрал для себя старик. Просто сбежать. Спрятаться как можно дальше от детишек, которых он заставил страдать, и, если повезёт, молиться об их спасении так долго, как он только сможет.
Выбравшись наружу, старик снова начал сомневаться. Принесённую им же боль не замолвить молитвами. Тела и души обоих будут искалечены до тех пор, пока их не призовёт Он. Священник может только просить Бога о том, чтобы тот был более благосклонным к заблудшим душам, но и он сам имеет возможность протянуть руку помощи.
Старец просто сидел на скамье недалеко от парка. Он смотрел на церковь и осознавал одну маленькую мысль: став мучителем для бедных людей, он связал их всех с собою. Неужто он не может помочь им благородным делом, а просто стоять в стороне и говорить про себя молитвы? Это настоящий эгоизм! и их, и его душа заслуживают помощи и любви друг к другу!
Через несколько часов в местных магазинах и домах пропали медикаменты и различные мелочные припасы. Где-то на прилавках и столах можно было найти уже никому ненужные денежные купюры, где-то были записки со следующим содержанием: «
В общей сложности с ближайших домов были собраны: капсулы с обезболивающим, противовоспалительные мази, бинты, препараты от рядовых болезней, стимулирующие и бутылки с перекисью. Всё это было помещено в массивную спортивную сумку и, бережно уложено перед главных входом в церковь.
Но и такой благоприятный жест не очистил старца: он по-прежнему ощущал себя привязанным к молодым людям. Как бы сильно он не хотел загладить свою вину, он никуда не спешил. Оставив сумку у порога здания, он не стал привлекать к себе внимание, стучать или шуметь. Он понимал, что рано или поздно парочка попытается выйти наружу, и, обнаружит перед собой такой великодушный подарок. Старик решил остаться и помогать из тени. Ему не нужно было, чтобы кто-то благодарил именно его, ведь, вся помощь оказывается Им, и, именно Ему должна сыпаться вся благодарность. Пусть священника и будут тайком поносить и дальше, он не отступиться оттого, что продолжит этот благородный путь.
Не отставая далеко от своего старого жилища, и, не пытаясь ворваться в закрытые дома, старик решил вернуться через знакомые пути в подземный тоннель. Постелив собственную накидку на пол, он решился жить под землёй. Он станет ангелом-хранителем, живущим под боком у незнающих о нём людей. Святой символ, спящий в грязи.
Проснуться пришлось так же поспешно, как и заснуть вечером. Старик не ел и не пил уже много часов, но́, — как ни странно для людей, поглощённых одной мыслью, — он не испытывал ни жажды, ни голода. Никакого-либо негативного ощущение от самоистязания не было. Этот человек был опьянён тем, на что он подписался. На протяжении нескольких часов он продолжал сидеть под баррикадой, и прислушивался к тишине наверху. Иногда он уходил молиться за измученных, возвращаясь к своему спальному месту прямо под лестницей. Молился он более яро, чем доводилось ему делать до своего перерождения в отвратительного человека. Звуки, которые он издавал в такие кроткие и интимные моменты, напоминали скорее плач, нежели собранную речь. Мысли о своих поступках и ошибках пугали его, заставляли дрожать и плакать. Это был мученик, возрождённый проведением.