– Прошу всех, кто не является прямым родственником истицы и ответчика, выйти. А через три минуты она сказала:
– Каждый должен жить по месту прописки.
И бабушка с тетенькой Валей были очень раздосадованы. Бабушка хотела бы крикнуть вдогонку: «Я любила и люблю свою дочь и желаю ей всего хорошего, я совершенно не хочу жить в двух квартирах, я сторожу здесь, чтоб он не пролез к дочери ни в какое время суток. Если что с дочерью случится – я этого не переживу, а мне кажется, что обязательно что-нибудь случится».
И тетенька Валя хотела бы внести свою лепту, именно потому она и пришла на суд. Она хотела бы сказать: «У меня очень большой опыт раскусывания авантюристов, проходимцев и всяких ловчил» и потому она была уязвлена в самое сердце, что суд даже не выслушал её.
Приехав из Хивы, баба Оля спросила:
– А почему вы не уехали? Мы же две недели здесь отсутствовали!
– Я два месяца ходила по врачам, чтобы оформить в садик Стасю и Паню в школу, и теперь те же два месяца надо будет оформлять в Москве, – сказала мама.
Бабушка Оля насупилась, но промолчала.
А через полгода после выезда в Москву я сказала новой бабушке по телефону:
– А вот ты приехала бы к нам, бабуль, и сготовила пельмени.
И бабушка Оля обещала и сверх того радостно сказала:
– На лето я вас в деревню приглашаю. Раз у каждого из нас есть квартиры, то встречаться будем в деревне.
Вся Фасадная набережная – это четыре дома от Бородинского до Новоарбатского моста. Да еще пополам перерезана метромостом Филевской линии. Так что, приходя в дом Мингео (там в свое время отцу дали комнату в коммуналке), я сразу спускался на второй этаж в ведомственный садик за падчерицами, Стасей и Прасковьей. В садике на то время, будучи на пенсии, работала Красарма Ивановна, отчего детей и взяли в этот ведомственный садик. Если хорошая погода, то, естественно, я забирал их с нижнего дворика – выгороженного места под окнами садика, так это называлось в семье. Воспитательница скупо здоровалась, но отдавала Паню и Стасю. И мы, обходя типографию размером с весь квартал (родная подруга знаменитой Трехгорки, что на соседней Краснопресненской набережной, также стучала и гремела маховиками станков), поднимались на верхний дворик с бочка типографии, где падчерицы начинали игру в ожидании матери с работы. Туда же, раздав всех детей родителям, уделав все нянечкины дела и взяв за компанию сторожа садика, приходила воспитательница, подтягивался коллектив и устраивал смотрины, не в силах терпеть безобразие. Коллективно и молча они прессинговали на некотором расстоянии наши занятия, рассуждая промеж себя: «Каждый вечер одно и то же! Какая легкомысленная и жестокая мать! Чужому мужчине отдает без всяких гарантий своих детей. И каков он наглец, имея жену, приезжает сюда и в открытую занимается развратом. Это аморально! Да еще прикрывается детьми! Куда смотрит общество? А бедная их бабушка страдает!»
Пришлось менять маршрут. Я стал ходить с детьми в дом у моста. Там был продмаг. Стоять в очереди среди людей, слышать, как кричат тетки за прилавком, видеть, как подают деньги в кассу – у детей четырех и пяти лет, никогда не ходивших в магазин, глаза разбегались. Такого активного социума они еще не видели. А партнеру – подмога.
А со своими детьми лет через восемь я пошел за метромост к третьему дому, генеральскому. За ним стояло заводское общежитие очаковского завода безалкогольных напитков. Довольно тихое место. Чуть выше него шла какая-то асфальтовая дорожка метров сто, на которую мы, как на старт, и вышли. Настя лет семи со своим двухколесным велосипедом и Милочка на трехколеснике. И стали они соревноваться, а я у них был за судью.
К нам подбежал мальчик возраста Милы и уже не расцеплялся всё время прогулки. Всё рассказывал и рассказывал про себя. И что он из Владимирской области, и что мама его работает старшей по конвейеру сладкой водички в Очаково и даже может её домой принести, и что ему тоже купят велосипед, и он будет с нами соревноваться.