Старшая сестра молча и настороженно встретила эту новость, размышляя, как ей всё это передать дочери. В недоумении и молча, как все советские люди, она поехала по следующим своим делам, потому что и средняя сестра Рита была под её опекой. И уже в метро она решила позвонить Свете и попросить её приехать привезти то, что Валя просит – фрукты и овощи. А там видно будет – это у нее настроенческое или устойчивая тенденция. Тем более что и в молодости Валя была взрывная. Внучка ответила ей как всегда: да-да, я всё сделаю и тут же позвонила матери:
– Что делать? Мы подали документы на Чехословакию. Вся компания (ты же нашу новую компанию знаешь?) получила визы, а нам задерживают. Мы посоветовались с умными людьми, они говорят: вы, наверно, гостиницу не забронировали. Вы пошлите еще раз запрос, но забронируйте гостиницу сначала. И представляешь, мам? Мы забронировали гостиницу, а нам опять в визе отказали. И тут приезжает Паня и говорит: «Меньше надо людей прописывать. В квартире одиннадцать человек прописано и среди них латиноамериканец. А посольство все наркотрафики отслеживает. Бумаги! Бумаги чистые надо иметь!»
– И что же делать?
– Паня говорит: езжайте в Сочи. И вот у нас уже билеты в Сочи и ни к какой тетеньке Вале я не попадаю. И вот что я решила: пойду я сейчас к метро и куплю у азербайджанцев корзиночку фруктов, а ты, мамуля, съезди и отвези корзиночку в подарок Вале.
Валиванна – последняя и единственная, кто уходил, прощаясь с Околоточной по-настоящему. Там в трехкомнатной полуподвальной квартире их род прожил от революции почти до Брежнева. 1976 год – время последней крепости социализма. В 1973 выгнали всех диссидентов и строили новые микрорайоны Москвы.
Прощаясь с Околоточной, Валя поехала в исполком за документами на квартиру, возмущенная до глубины души. Она же просила ответственных людей из Моссовета дать ей «за выездом», ей обещали, а теперь вдруг в приказном порядке дают новостройку, где она никого не знает. А все договоренности в Моссовете оказались простым фу-фу.
От злости и недоумения и, конечно, от внутреннего одиночества (ну не сложилось у человека семья за жизнь, так бывает) поехала она к Рите и швырнула ей документы на стол, как средней сестре, которая в детстве всегда уступала младшей. У Риты тоже, собственно, семьи не получилось, но она взвалила на закорки вместо партнера и детей мать и сейчас чувствовала себя семейно защищенной при всех тяготах ухода за лежачей матерью.
Рита спокойно взяла документы и ключи, съездила, посмотрела и привезла отчет на общее обсуждение троетётия, чтобы при Красе и Вале отчитаться и вынести вердикт – жить Вале в Алтуфьево или обжаловать выданный ордер. Усадив во главу стола прабабушку Дуню и двух сестер по бокам, Рита стоя сообщила, что квартира хорошая, поместительная, около дома много зелени. И вообще для пенсионерки никаких обид и притеснений она не видит. Надо ехать, брать, устраиваться и жить там.
В ответственные моменты жизни хорошо иметь ответственную сестру. Но только не для Валиванны. Она уехала, плюясь на полученную квартиру, твердя, что её обманули такие ответственные люди, как Моссовет, и что она никогда им этого не простит. И долго еще, начав там жить, при каждом удобном случае она возмущалась и негодовала в разговорах с сестрами.
Двадцать лет Валя жила в новой квартире как какая-нибудь американская кинозвезда, скрываясь от общественности, интригуя её своим отсутствием. Насчет дневников или мемуаров замыслы были. Мысленно вернуться к блистательному периоду времени расцвета магазина «Ткани» на улице Горького, времени реализации своих принципов – быстро, в десять-пятнадцать минут создать образ пришпиленный булавками, а остальное – идите, вам сошьют. Кстати, все помнят, как Ламанова спасла образ Надежды Константиновны Крупской шляпкой-тюрбаном? Превратила оголтелую революционерку в интеллигентную женщину, которую не стыдно и в Европе показать. Есть фотография.
А наша домашняя Ламанова – Валиванна – обшивала весь Моссовет в таком же качестве. К сожалению, её работа не задокументирована. Но надо представить то время, чтобы понять масштаб её работы. Тот, кто пришел работать в Моссовет, просто обязан был иметь личного портного. Иначе он не мог существовать. В магазинах висели только халаты-страхолюды. Мужские костюмы советские люди видели только на актерах. Зная это, Вертинский чуть ли не на коленях умолял английского принца, чтобы тот разрешил ему сделать заказ королевскому портному. И выходил на сцену только в этом костюме. И все падали в обморок от лицезрения этого костюма еще до того, как Вертинский откроет рот. И даже до того, как его аккомпаниатор сыграет на рояле вступительный проигрыш.