Вот примерно так это всё было и в Моссовете. И для всех для них закройщица из магазина «Ткани» (это недалеко, на углу, через несколько домов от Моссовета) была модельером. И конечно, моссоветские ей обещали совершенно искренне, что да, они не допустят, чтобы какая-то военная академия Жуковского смяла её родовую квартиру и не предоставила равноценную в центре.
Ламанова царила во МХАТе, а эта – в Моссовете. Ах, как скучны, как невыносимы были проходы по главной улице к Белорусскому вокзалу. И как мучительно хотелось прославиться, блистать. То казалось, на курсы английского надо идти, то телефонисткой на Главпочтамт, чтобы по международным линиям тебя слышали, а то хотелось в техникум легкой промышленности на искусственные ткани, как на перспективное направление в хрущевскую эпоху. Но она гордилась тем, что сама себе высидела идею – стать модельером-закройщиком, отрицая мать и теток, работавших в 30-е годы на Москвошвее.
Но всё это не вошло в её мемуары, потому что для мемуаров нужно было либо иметь специальное образование либо нанимать секретаря. Так записки и остались в замыслах. Она сократила тематику, хотела написать историю своих глаз: «Как я ослепла». Для швеи глаза очень много значат. Но в итоге пристрастилась к передачам телеэкстрасенса Малахова и полностью была поглощена ими. «Если вы плохо видите – не делайте операцию, – говорил Малахов, – а поставьте свечу и долго-долго смотрите на неё. И вам откроется окоемочное зрение».
В юности Валя мечтала о любви. В зрелые годы пыталась её завоевать. А старости придумывала себе любовь и верила в это.
Незадолго до кончины Валю пригласили на поминки Гали, одной из Артамоновых-Николаевых, возможно, почившей бы в безвестности по отношению к своему роду, если бы не причуда её сына, выбившегося в бизнесмены. Он мог себе позволить такую прихоть, как собрать на прощание с матерью всех Артамоновых-Николаевых, числящихся по Москве.
На поминках Валя с усердием настаивала, чтобы Галю отвезли хоронить только в Ченцы.
– Туда и только туда! – говорила она. – Где лежат дед и бабка и весь род Артамоновых-Николаевых.
Такой нажим сильно изумил сына Гали, который давно уже не хотел слышать никаких моралей от семьи и рода, а хотел их всех (простите за каламбур) порадовать встречей в последнем акте жизни своей матери и не более того. А ехать на старое кладбище всех голубцовских в Волоколамский район он даже и в голове не держал. Поэтому просто смолчал, да и всё. А Валя долго ждала второго сбора родни и автобуса в Ченцы, чтобы проводить туда Галю.
А ещё последней любовью был некий лыжник, старый знакомый Риты по институту. Ему было девяносто. Они приехали с Ритой к нему в гости, и Валя спросила:
– Как дожить до девяносто, как вы?
Рассмеявшись, он сказал:
– Рецепт прост. Немного коньячку с утра и с полной выкладкой на маршрут.
Что ей в этом рецепте понравилось – трудно сказать. Но известно то, что она еще раз пожелала с ним встретиться, да Боженька не попустил. Объединиться им с Ритой не удалось, хотя и договаривались. Одна стояла у первого вагона к центру, а другая у первого от центра, и когда они всё-таки догадались пойти на поиски друг друга и встретились в середине станции, то выплеснули друг другу столько негодования, что более уже никуда вместе не ездили. Вот так. Не ездили, да и всё.
А самый последний её выход в общество был на йогу, которую то ли врач выписал, то ли по чьему-то совету она нашла. На занятиях она сразу поняла, что руководитель йоги безумно влюбился в нее и не руководит коллективом и йогой, а только подсматривает за ней и пытается познакомиться. Пережив такие бурные чувства, она могла только запереться у себя в Алтуфьево навсегда, полностью удовлетворенная: вот, и этот не выдержал и пал жертвой влюбленности ко мне. Поэтому когда муж Пани хотел починить ей лампу, Валя уже никаких мужчин не принимала, твердо зная, что именно теперь, затворившись, она достигла вершин Турандот, абсолютных вершин блистающей звезды, которой не нужны конкретные мужчины. Они давно уже побеждены её блеском и звездностью. Ей остается только торжествовать над ними в своем звездном одиночестве. Вовсе не трудном, ибо втихую и никому не говоря, она каждый вечер дружила с Малаховым, который упоительно рассказывал с телеэкрана о законах вечной красоты и здоровья женщины.
Но самая последняя гастроль её была: по бульвару на Мытной у Пани. С детской коляской, в роли молодой и симпатичной бабушки. На деле, конечно, прабабушки. Никто с ней не знакомился, и она вернулась к себе в Алтуфьево с мудростью Эзопа: «А виноград-то зелен!»
Когда медбратья пришли забирать её в больницу, она устроила им допрос, знают ли они, кто такой Марк Бернес и могут ли оценить его приглашение провести с ней вечер в ресторане?