Приехал долгожданный любимец публики и лидер всего арбатского рока Скоморох. Приехал из Израиля, куда он перебрался с родителями. Но после окончания школы и перед армией они разрешили ему наведаться в альма– матер, Россию, и провести «мальчишник». Он сразу запал на Паню, и она ответила ему восхищенным взглядом. Он уговаривал её поехать вместе с ним в Ленинград, в Киев, ну, а далее он собирался в Германию. Звал или не звал – неизвестно и непонятно, потому что никакого Ленинграда мать не разрешила, не говоря о Киеве, Германии и уж тем более Израиле. На следующий день они поехали в какой-то подмосковный лес, после чего она всерьез подумала, что он её любит и должна его ждать. И он даже что-то прислал на Новый год с припиской, что помнит и любит. Она же не знала, что он ушел добровольцем в израильскую армию. Всё просто так и рассосалось. Зато их класс начал мобилизоваться с осени к выпускным, к сочинению, и она потребовала у матери один белый костюм и один черный. Один на выпускной, а другой на экзамены.
«И чего мне отчим говорит, что два костюма их семейный бюджет не выдержит? Я лидер. Они обязаны хотя бы эту малость выдать!»
Темы выпускных сочинений были хорошие, но она взяла скромную: «Память современников о павших в войне». Беспроигрышную тему. И стала себя убеждать, что главное на выпускном вечере – это проститься со школой по-американски, то есть в объятиях учителя. Догадываясь о таком положении дел, родители не вошли в родительский комитет по поддержанию порядка на теплоходе на всю ночь, как не разделяющие американской идеи выпускного вечера. Что там делать? Хотя бы не стоять дураками на палубе.
И тут на следующий день или попозже зазвонил телефон, и раздраженный женский голос попросил к телефону Прасковью. И наша Паня три часа объяснялась с женой театрального режиссера, преподающего у них в школе, какие у нее с ним отношения и почему он непременно должен был присутствовать на их выпускном вечере. А главное – жена педагогически четко объяснила, что у нее от него дети, что она ему жена, что игнорировать его семью невозможно, и Паня не должна себя так вести.
На этом школа закончилась. Паня решила больше не рассматривать взрослых мужчин как отцов. Для пользы карьеры, то есть для движения лидера вперед, надо было выучиться смотреть на них как на партнеров. Ведь в их руках такие огромные возможности движения к карьере, достатку, самоуважению. Долой этих жен, эти нормы вековой давности. Ну ладно, полувековой.
Большая разница со мной, сейчас паниным родителем. Мне в детстве нужна была только любовь матери, опека её и защита, совместное с ней времяпрепровождение. Не случайно уже во взрослости не менее двух-трех лет я опять сходился с матерью едва ли не на амплуа друга. Людей это изумляло. Последний случай – это поездка в Среднюю Азию. Но наступил год, когда мать после Киргизии сказала: «Всё, ехать не могу». Но всё-таки она подсластила нашу поездку с Паней в Оренбург рассказами Шахразады о Средней Азии.
А далеко ли ехать до Средней Азии, баб Оль? – спрашивала Паня, сидя на кровати в темноте деревенской подмосковной избы.
Ну как ехать? – сидя на своей кровати у печки с подоткнутым для прогрева одеялом и заплетая лук в косичку, раздумчиво проговорила баба Оля, переиначив вопрос по-своему.
Сначала всё леса дождливые да березы плакучие надоедят. Да пьяные русские мужики в серых телогрейках, да бабы толстые с картошкой в грязных ведрах у поезда. Известно – Расея матушка. А дальше – степи. Казахи на полустанках с овцами. Вина не пьют, а только кумыс – вот штука хорошая! И жареная баранья печенка. Ну, от этой за уши не оттянешь.
Казахи – одно удовольствие. Только если их скрипку или балалайку не слушать. Очень уж заунывная. Как начнет аксакал петь – может с утра до ночи петь, а с ночи – до утра. Заунывная тоска. Зато город мертвых у казахов – на загляденье. Куда там русским с их кладбищами! Изгородка так – изгородка сяк, потом вообще без изгородки кучи мусора навалены.
Или узбеки с их холмиками и бунчуками на шесте, воткнутыми в этот холмик. Через год-два падает всё, оползает. Нет ничего. А здесь едешь – будто на луне какой, особенно если ночью. Стоит город, правда в миниатюре, а никого нет. И дома, и улицы, и всё украшено, а никого нет. Даже жуть берет. А после – тетка пустыня. Песок налево, песок направо, песок спереди, песок сзади. Кажется, что ничего никогда не было, нет и не будет, кроме этой вот жары, этого песка и этого еле двигающегося поезда. Ни людей, ни городов, ни жизни. И жутко делается, будто поезд и люди в нем одни на целом свете. И вот кончится топливо в тепловозе, а у людей еда в сумках – и жизнь прекратится. Так и сгинем в этой пустыне.