Ничего не понять. Разволновалась я с этими Белыми Столбами и психами. Хорошо с нянечкой у ворот разговорилась, она объяснила суть дела:
Я вижу вы от организации и впервые. Не судите их строго. Им такие таблетки дают, что они немножко не в себе. Когда выпишутся и придут домой – всё нормализуется.
Хорошо хоть немного успокоила. А то не знаешь, где ты и что думать. А в электричке в обратный путь я, всё еще раздражаясь, думала: «И вечно этот Виктор Семеныч меня в такие дела сует! Езжай теперь на работу после такого и отчитывайся перед ним. Будто у меня, как у женщины, своих дел нет. Вот в Пенягино надо ехать, растения поливать! Что же, что осень? – сказала старушка в электричке. – Если хотите яблок на следующий год – по двадцать ведер – сказано – под каждую яблоню надо влить!
Словом, приехала, отчиталась мастеру:
– У Любки состояние плохое. Готовят к увольнению. «Подыскивайте себе нового работника», – сказал врач.
– Ну хорошо, хорошо, я сам разберусь, когда с документами придет – подыскивать мне – не подыскивать. А что съездила – молодец.
А Любка что? Любка когда пришла – мастер уже подготовлен был. Разобиделась.
– А я-то тут при чем, Любовь Александровна, что вы ко мне претензии предъявляете? Так врач написал. Как же я могу его оспорить? Мне по закону не положено.
Фыркнула Любка, положила заявление на стол и уехала. И с концами.
– Вот, Васильевна, как мастером-то работать. Никто правды не хочет про себя знать. Даже если и врач сказал – не хочет.
– Да подожди ты, Виктор Семеныч, когда мы будем уходить, может быть, еще хуже будет.
В то лето сыночку моему приспичило поехать к своей бабке Моте в Ногинск, поспрашать об отцовском роде. Там еще цементный матрос Железняк у реки Клязьмы стоит, с цементной гранатой и пулеметными лентами. Бабка там в доме престарелых находилась.
Мы сговорились на Каланчевке встретиться, под мое окончание ночной смены. И так удачно получилось. Лена, моя напарница, как раз шла на дневную смену и хоть издали, а всё-таки увидела моего сыночка и очень удивилась: взрослый, семейный, детный, а всё с матерью по общим делам ездит. Даже позавидовала – «Мою-то дочь не заставишь по делам съездить».
Ну вот. После Ногинска мы заспешили с сыночком в Одессу. Я хотела покупаться в море, раз билет бесплатный, а сыночек искал город у Черного моря обязательно с интеллектуальной собственностью, чтобы памятники были и музеи.
Так что я не заметила впопыхах, как последний из любкиной когорты ушел – повар немецкого генерала. Там еще Пузан был и дядя Саша. Они Любку обхаживали и в конце концов споили вусмерть. А на место повара пришел никому не известный Дрыч. И увидела я его впервые после отпуска, через месяц. Иду к воротам, а там незнакомый охранник сидит в прозрачном стаканчике. Им на случай дождя его сделали. Обычно человек приходит в охрану, садится на свое место и особенно рьяно начинает проверять документы подъезжающих машин и подходящих людей. А другой человек на этом месте начинает блындать, ерзать на стуле, отлучается, хотя еще не обед, ищет, с кем бы ему потихоньку сгоношить по стаканчику. А Дрыч – нет. Пришел, основательно сел, достал большую тетрадь, ручку, надел очки и принялся что-то строчить. Строчит и час, и два, и три. Я удивилась:
– Чего ты там строчишь?
– Стихи, – не поднимая головы, отвечал он.
– Стихи-и?
Из стихов я знала только любовное: «Сердце, тебе не хочется покоя…», которое перекладывали на песни и вставляли в кино, его знала наизусть. А второе стихотворение – здравица партии, которая тоже была положена на музыку и её передавали по радио. А больше никаких стихов я не знала.
– Стихи про то, как мы, моряки дальневосточники, по приказу Сталина в 41 году быстро были переброшены под Москву под Волоколамск, чтобы не пустить немцев к столице.
– Ты про войну, значит, стихи пишешь?
– Ну да.
– И что же? Печатаешь?
– Да, мне газета заказывала к 9 мая. Корреспондент звонит домой и узнает, как идет дело, успею ли я к 9-му написать? Строжит: вы обязательно до 9 должны закончить стих. Я отвечаю: успею.
– Да, тебе хорошо. Тебя газета ждет с твоими стихами. А вот сын мой пишет, пишет стихи о любви, а никакая газета в них не нуждается. А я за него переживаю.
– А чего переживать? Пусть он выучится писать стихи к каждой дате в государстве. Его сразу опубликуют. Вот сейчас после дня Победы будет годовщина парада Победы. Пусть сядет и напишет. Я могу уступить и телефон корреспондента дам.
– Ты думаешь?
– Я убежден. Я все военные даты в календарь выписал и к ним стихи пишу. И все опубликованы.
– Хорошо, я ему скажу.
А себе я сказала другое: «Сын-рогатик еще и слушать не будет», а подумала третье: как хорошо, что Дрыч пришел. Может, у меня будет напарник, с которым можно поговорить о сыне.
Дрыч высокий, в шляпе, в костюме, спрашиваю его:
– Ты за кого работаешь?
– Да за Ковалева.
– За кого-кого? А он что – совсем ушел или в отпуске?
– Совсем.
– Ах, жаль, – пошла я к своему контейнеру. – Так я и не попробовала потягаться с Любкой при них. Интересно, кто бы кого перепил и кто бы кого раскрутил на мужское поведение – пошухарить вечерком?