— Как-то он сказал, что вы практически пропали без вести, но это исчезновение его лично не сильно беспокоит, потому что вы и раньше частенько исчезали, по крайней мере как друг. Но она очень испугалась. И так сильно на него надавила, что этот ваш коллега-индус вам все-таки в конце концов написал. Вы, конечно, на его письмо тоже не ответили и на телефон тоже. Все это он передал Наталье. Потом он связался с вашим институтом в Берлине. Его там знали, ведь он работал там с вами над каким-то очень важным проектом, но там по телефону не захотели ему ничего о вас говорить. И этот факт самого индуса уже сильно встревожил, потому что если кто-то не хочет что-то о ком-то говорить по телефону, но готов сказать это при личном разговоре с глазу на глаз — значит, дело действительно серьезное. В институте ему рассказали о вашем «серьезном неврологическом случае» и о том, что вы находитесь в клинике в Голландии. И что вы там будете еще неопределенное время, судя по всему — довольно долго. Но больше ничего. Они даже не сказали ему, что вы именно в Амстердаме! Потому как такая информация нарушает законы Германии об охране данных, а этот индус ведь вам даже «никакой не член семьи», и что если бы «пан доктор», то есть вы, хотел бы, чтобы он продолжал работу, то вы бы передали полномочия кому-нибудь, особенно в том, что касается работы. Тогда это вашего друга-индуса это не убедило, и он поехал к вашему личному врачу, некоему доктору Лоренцо, которого хорошо знал, потому что вы не раз все вместе пили вино. Ваш врач знал все во всех подробностях, потому что наш Маккорник с ним неоднократно разговаривал по телефону, и доктор Лоренцо выдал индусу сложную историю о вашем сердце с мерцательной аритмией предсердий вместе со всеми документами о состоянии других ваших органов за последние пять лет.
В разговоре с индусом врач упомянул о двух ваших клинических смертях и о том, как хорошо, что вы оба раза были в реанимации в этот момент. А индус, видимо, из разговора с врачом только это и понял и запомнил. Вот он и написал Наталье, что вы «умираете», что вы лежите в нашей клинике и что войти с вами с контакт невозможно. Решил, что таким образом выполнил свой долг по отношению к женщине, которая его более чем заинтересовала, и для него это история закончилась.
— Вот так моя кузина Наталья в один жаркий июльский день попала в нашу клинику и встала перед скамейкой, на которой сидела я и спокойно читала себе книжку, — добавила Джоана после недолгого молчания.
— Правда ведь, что судьбы людские иногда между собой переплетаются самым причудливым образом? Как вы думаете, кто может так изысканно ткать? — спросила она задумчиво.
Встала и исчезла в темноте палаты. Потом вернулась с хирургическими ножницами в руках. Одним резким движением резанула горлышко пластиковой бутылки и, беря стакан, проговорила:
— Вот и не будем больше возиться с этой дурацкой крышкой. Хотите попить? Потому что я хочу…
И когда она рассказала мне эту странную для меня историю и, плача, спросила меня со страхом в голосе, правда ли вы тут, в нашей клинике, умираете, я ее обняла, прижала к себе и успокоила, что ничего вы не умираете. А только спите. В коме. В спячке. Это слово — «спать» — у нас тут очень любят. Хотя надо, как мне кажется, придумать все-таки какое-то другое название такому состоянию мозга. Потому что это все-таки не совсем такой обычный сон…
И тот факт, что вы здесь и она сюда к вам приехала, показался мне тогда почему-то совершенно таким, знаете, нормальным. До сих пор не понимаю, почему, потому что вообще-то это было совсем НЕ нормально. Ничего нормального в этом не было, начиная с того, что я буквально за несколько минут до нашей встречи вышла в парк именно от вас, а не от кого-то другого, хотя у нас в отделении больше семидесяти пациентов, но я вам именно поменяла капельницы с пустых на полные. Встала я с той лавочки и, как будто только ее и ждала, повела ее в вашу палату.
— А по дороге думала, что любовь дается только иногда и только некоторым людям. И так всегда было и всегда будет… — добавила она тихо.
— Пока мы с ней шли к вам по больничному коридору, — продолжила Джоана, — она крепко держала меня за руку, как испуганная девочка, которую ведут по темному лабиринту. Но это до определенного момента. Когда мы до вашей палаты дошли, она первым делом побежала в туалет. Стоя перед зеркалом, причесалась, поправила макияж, подкрасила губы, побрызгалась духами. Очень так по-женски. Не стоит мне вам это рассказывать, наверно, не надо бы. И многое не стоило бы рассказывать. Но такая уж была минута. Она же не понимала до конца, что это такое — клиническая кома. Наивно думала, наверно, что подойдет к вашей постели, вы это сразу почувствуете и сразу проснетесь…
— Однако этого не произошло, — вздохнула она.
