— Меня зовут Корина ван Бурен. Я невролог. Я исследую ваш мозг методом позитронно-эмиссионной компьютерной томографии. Но сначала, — произнесла она, — мы внутривенно введем вам помеченную маркером глюкозу, а точнее — фтордезоксиглюкозу, содержащую радиоактивный изотоп фтора. Мозг питается в основном глюкозой, следовательно фтор в него попадет вместе с ней. Потом мы увидим, как позитроны, помеченные этим радиоактивным фтором, аннигилируются электронами в тканях разных отделов вашего мозга. Звучит это довольно мудрено, но на самом деле все довольно просто. Когда что-то аннигилирует в результате столкновения с чем-то, заряженным иначе, обе частички исчезают. Но сам процесс оставляет следы. В данном случае — по два фотона на один акт аннигиляции. И мы эти фотоны зарегистрируем специальными датчиками, размещенными в пространстве около вашей головы. Пока вы спали, мы уже несколько раз делали эту процедуру. Позитроны — это…
— Аннигиляция оставляет следы. То есть нельзя, к сожалению, просто исчезнуть без следа, — перебил Он ее. — В этом я убедился еще в ЦЕРНе. Да и по некоторым событиям в собственной жизни тоже.
— И я отлично знаю, что такое позитрон, а вот чего не знаю — вы когда-нибудь жили в Берлине? Жили? — спросил Он шутливо.
— Да. Четыре года. В общежитии рядом с «Шарите». А почему вы спрашиваете?
— Просто у вас точно такие же глаза, точно такой же тембр голоса, такие же длинные, красивые ноги, такие же карминно-красные ногти и точно такая же юбочка, как у одной моей знакомой из Берлина, которая…
— Это точно не могла быть я. Я тогда не красила ногти, — засмеялась она громко, не давая Ему закончить.
Наклонившись над ним, она подняла рукав Его пижамы и деликатно стиснула место над локтем, пальцами ощупывая Его вену. Вскоре Он почувствовал легкий укол.
— Но вообще у меня о Берлине самые лучшие воспоминания. Вы ведь не немец? — спросила она, впрыскивая Ему содержимое шприца.
— Немножко немец. Хотя больше берлинец. А если совсем серьезно — я из Польши.
— У нас в «Шарите», — сказала она, — было много докторов из Польши. Помнится, они были необыкновенно галантные. И чересчур робкие. Помню еще гениальную лекцию одного польского врача, который делал пересадку сердца в какой-то маленькой сельской клинике в Силезии. После лекции у меня была возможность с ним поговорить. Звали его Религия или как-то похоже. Он за час скурил, наверно, целую пачку сигарет! И это кардиолог! Я помню, что мы сидели в маленькой комнатке рядом с лекционным залом в облаке густого табачного дыма, пахнущего самым дешевым сортом марихуаны, смешанной с дерьмом и сверху побрызганной одеколоном.
— Это был Релига. И он уже несколько лет как умер, — сообщил Он.
— Вы его знали? Значит, вы были с ним знакомы? — спросила она с удивлением.
— В Польше его все знали. О нем и его сельской больнице сняли очень трогательный фильм, — ответил Он.
Она приклеила пластырь в месте укола и, повернувшись к Лоренции, произнесла:
— С момента введения маркера до самого исследования должно пройти не меньше часа.
— Лори, хочешь кофе или чай?
— Чайку бы. Чайку. Того с гибискусом, который в прошлый раз и в позапрошлый. Он у вас самый вкусный. А мы тут с Полонезом поболтаем, у нас времечко-то быстро пролетит. Ноу стресс, — ответила Лоренция, придвигая каталку к кожаному креслу, в котором удобно устроилась сама.
Когда невролог скрылась за дверью, Лоренция понизила голос и сказала:
— Корина эта — очень аппетитная и интересная дамочка. Сам видишь. Она у нас работает не постоянно — основное-то место у нее в университетской клинике, там она профессор. Молодая, а уже профессор. Только с Маккорником они вот не очень ладят. Болтали в больнице, что когда Маккорника из дома выгнали, то он у Корины искал утешения, но не нашел такого, как хотел. Говорят, поэтому он с ней такой всегда подчеркнуто официальный, как политик, и недружелюбный. Но в больнице много чего болтают, всякой ерунды — от скуки-то. Это ж люди.
Вскоре в приемную вошла молодая девушка. Ее голову и шею закрывал фиолетовый хиджаб. Она склонила голову и улыбнулась Ему, быстро подошла к Лоренции, сняла с подноса фарфоровую чашку с чаем и поставила на маленький столик рядом с ее креслом.
— Корина сказала, что тебе понравился наш чай. Я сахару положила столько же, сколько всегда. Три ложечки, — сказала она Лоренции.
— Ты хорошо помнишь, деточка, что любит старая Лоренция. Очень хорошо, потому что сама-то я ведь часто забываю, хе-хе…
— Точно три, потому что гибискус, конечно, очень полезный, но терпкий для языка, — добавила она.
Когда девушка вышла из приемной, Лоренция взяла чашку и сказала:
— Молодая Рашида у нас работает два года. Выглядит как девушка, которая еще и паспорта не получила, а на самом деле студентка медицинского факультета. Она приехала из Ирана и уезжать как-то желания не имеет. Маккорник все время находит какие-то деньги, чтобы продлить ее обучение.
— А ты, Полонез, видел ее глаза? — спросила она неожиданно.
