Он до сих пор не знает, как ее звали по-настоящему. Как бы странно это ни звучало, но… Он так и не выяснил этого. В том уголке ее мира, в который она позволила Ему войти, все называли ее Милена. Только иногда — Лена, Ленка или, как обычно называла ее мать, Ленушка. Ему нравилось это незатейливое имя, Он его охотно принял и считал настоящим. Если даже на самом деле ее звали не так — для Него это не имело ни малейшего значения в то время. Однажды, случайно, в аэропорту Санкт-Петербурга, они подошли к будке пограничника вместе. Выпуклое, большое овальное зеркало над их головами отразило и увеличило в какой-то момент первую страничку ее паспорта. И Он не увидел там ничего похожего ни на слово «Милена», ни на ее аристократическую, звучащую очень по-немецки фамилию, которой она Ему представилась. Его это удивило — но не смутило. Он никак это не прокомментировал и никогда ее об этом не спрашивал. И не заглядывал в ее паспорт, хотя она его и не прятала.
С самого начала их знакомства Он не стремился узнать о ней как можно больше. Ее прошлое Его не интересовало вообще. Ему вполне достаточно было того, что она сама хотела Ему рассказать, сам Он никогда ничего не спрашивал. Вытягивание прошлого в настоящее само по себе означает, что ты планируешь с кем-то какое-то будущее. А этого впечатления Он у нее создать не хотел. Поэтому Он не старался построить с ней отношения, которые можно было бы назвать близкими. Он не хотел и не нуждался тогда в этом и с огромным облегчением заметил, что Милена тоже к этому не стремится. Тогда, в то время, Он все еще тащил за собой тот груз, который остался у Него после расставания с Патрицией. Не хотел ни с кем ничего строить на еще не остывшем пепелище. Это было бы нехорошо. Для него, конечно, но в первую очередь для нее. Жестокий, несправедливый и по сути своей жалкий сценарий. Он это понимал и без дурацких советов так называемых мудрых психологов, которые в своих глупых справочниках или газетных статьях говорят прописные истины, известные каждому каменщику. Сначала надо убрать мусор и осколки, а только потом начинать строить. Он и сам прекрасно понимал, что все еще не справился со своей бедой, со своей печалью, иногда — отчаянием, а иногда — и гневом. Фазу отрицания и стремления верить, что все это временное, и скоро все вернется на круги своя, и все будет как до разрыва с Пати, Он, слава богу, уже пережил, но травмы, оставшиемя после этого разрыва, смешивались друг с другом и наполняли Его злостью, иногда — парализовали безнадежностью, а иногда Он страдал от невыносимых угрызений совести и чувства вины. Он понимал, что это надо пережить в одиночестве, исключительно наедине с самим собой, выдержать это одиночество и не втягивать в него кого-то еще. Когда сегодня Он возвращается мысленно в то время, то становится понятно, что Милена была только турбулентностью в Его жизни. Самой крутой, какую Он переживал, хотя и короткой. Четыре месяца? Или четыре с половиной? Она стремительно, такой настоящей турбулентностью, ворвалась в Его жизнь, и турбулентными вихрями, смешным и нелепым образом, ее из Его жизни и унесло. Тогда Он думал, что навсегда и безвозвратно.
