— Заглянул в эти огромные, глубокие, влажные, мерцающие, как два озера на солнце? Я когда в ее глаза смотрю — мне сразу та сеньорита, которая в твою постель влезть хотела, вспоминается. Та, что приходила три дня подряд, но только под вечер всегда. И тебе письма вслух читала. И потом оставила мне стопку писем, обвязанную ленточкой. Чтобы я тебе отдала, когда ты проснешься. А если бы ты умер, как она мне однажды сказала, то я должна была их сжечь. Она меня заставила ей это пообещать. Она, эта Милена, такая странная была. Иногда холодная, высокомерная и неприступная, как какая-то королевна, а в другой раз — возбужденная до крайности. Как какая-нибудь колдунья, сидящая на пылающем стогу.
Я тебе скажу, Полонез, что у нее были вот такие же точно глаза, как у нашей Рашиды. Как будто она ее сестра. Я иногда смотрела в ее эти глаза — не могла насмотреться. Такие они прекрасные были.
— Ничего удивительного, что они тебя когда-то околдовали, — добавила она, сжимая Его руку.
— Я ее спросила, на второй, что ли, вечер, когда она пришла в больницу, где она живет. Она по-английски говорила так хорошо, будто при дворе в Лондоне работала, мне даже отвечать было трудно, но при своей красоте на англичанку она похожа никак не была. И она ответила мне очень странно. Что она нигде не живет. Ну как можно, Полонез, нигде не жить? Ну сам посуди? Она ведь на бездомную-то никак не походила! Я нескольких бездомных знавала, дамочек, бродяжек, спящих в канавах в Де Пейп, но ни одна из них как-то туфелек «Прада» не носила и «Амуажем»[40] не пахла. И она мне тогда объяснила, что просто еще не нашла своего дома. И немножко поплакала при этом. И я скажу тебе, Полонез, что я эти ее слезы поняла, потому что иной раз жалела, что у меня свой дом уже есть. Такой постоянный, в ипотеку взятый, на всю жизнь. Потому что дом там, где любовь, а не где цемент и фундамент. И она, вот такая заплаканная, на тебя вырулила. Говорила мне о твоем доме. О кухне, где пахнет капустой. О балконе с банкой, в которую не вмещаются окурки твоих сигарет. И о фотографиях Сесилии на каждом свободном месте на стене и на столе. И о маленьком беленьком квадратном шкафчике из «Икеи». С округлыми молочными стеклами — в твоей ванной. Там, где ты позволял ей оставлять свою щетку зубную и лак для ногтей. Она мне говорила, что этот шкафчик был полностью только ее. И что только у тебя, по этому бедному адресу, как она выразилась, у нее было что-то по-настоящему свое. Что она была уверена, что ты не заменишь ее щетку на другую. Так она мне говорила. Я тебе, Полонез, скажу, что понимала ее прямо вот каждое слово. Хотя она думала, что разговаривает с какой-то бестолковой негритоской. А может, нет? Но она так рассказывала, в этом своем возбуждении, такая была обворожительная! Такая какая-то… особенная. Как будто на ней Природа или даже сам Бог показали, что они на самом деле могут. Такая красивая. Я думаю, что она к тебе приехала из какого-то места, где не может больше жить. Но по официальной версии — она сама заявила, что привезла вот этот пакет неотправленных писем. Даже если это предлог — то очень красивый.
В приемной раздался странный вибрирующий звук. Лоренция умолкла и выудила из кармана своего белого халата телефон. Несколько минут она разговаривала по-португальски. Потом торопливо допила чай и вскочила.
— Я тебя сейчас оставлю, Полонез. Мне нужно. Там у новенькой из психиатрии какие-то проблемы с пациентом, который грозится выпить все таблетки, украденные у других пациентов. Я этого психа знаю. Он в последний раз угрожал, что проглотит бритву. Он вообще любит угрожать миру, что убьет себя. Мой бывший тоже все придумывал себе все время какие-то болезни вроде рака и рассказывал об этом в нашем доме каждому встречному-поперечному, кто только соглашался его слушать. И мне все грозил, что скоро умрет. Сколько я с ним пережила этих его самых разных раков! Последний рак, который я с ним пережила, был рак червеобразного отростка, хотя такого вообще не бывает в природе. Бывают, Полонез, такие люди. Им все кажется, что в преддверии их близкой смерти ими кто-то заинтересуется. Мне нужно сейчас туда сходить на пару минут. Потому что новенькая-то панически испугана и у нее биг стресс…
