У толстого, румяного, с пышными усами бармена, одетого в черные, короткие — хоть и ноябрь — кожаные штаны на подтяжках и белые шерстяные гольфы, Он заказал два бокала рислинга. Он и сегодня считал, что это единственное вино, которое немцам и немецким виноделам удается. Усач сначала положил перед ним счет, а потом придвинул два огромных стеклянных пузатых бокала, наполненных до краев. Улыбнувшись ему, Он подумал, что в Баварии, кажется, только воду пьют в маленьких количествах: в этих двух бокалах вина было больше, чем в обычной бутылке! Он не планировал работать в самолете и знал, что по прилете Ему не надо садиться за руль, и, как всегда в таких случаях, хотел ввести себя вином в состояние легкого одурения, этакого «тумана», в котором Он становился равнодушным, спокойным и часто даже сонным. Он не любил летать и боялся, что, учитывая Его переполненную путешествиями жизнь, было парадоксально. Его не охватывала какая-то там парализующая волю паника, но каждый раз Он чувствовал одно и то же: страх и беспокойство. Понимание, что Он сидит на своем месте в самолете, совершенно отделенный от мира крепкими дверями, что Он целиком и полностью отдает контроль над происходящим в руки двух абсолютно незнакомых Ему людей, находящихся в кабине пилотов, наполняло Его постоянным беспокойством. Поэтому Он хотел еще на земле себя «одурманить», а потом усилить это состояние вином, поданным на борту. В тот день, на земле, в Берлине, но почему-то в баварском ресторане, Он выпил около бутылки вина, разлитой в два бокала…
Полет из Берлина в Рейкьявик занимает обычно около трех с половиной часов. Первые два Он проспал, сморенный своей усталостью и вином. В какой-то момент Его разбудило ощущение свободного полета и громкий, панический крик. Обеими руками изо всех сил вцепившись в ручки кресла, Он уткнулся головой в спинку стоящего перед ним сиденья, сжал губы, закрыл глаза и… стал бояться. Он очень боялся. Как никогда в жизни ни в одном самолете. Он чувствовал, как пульсирует в висках кровь, как деревенеют ноги, как ком в груди растет и мешает дышать. В отдалении слышался истерический плач ребенка, заглушаемый спокойным женским голосом, идущим из колонок. Наконец падение прекратилось. Самолет затрясся, громко затрещал, как будто готовился через минуту-другую развалиться на две половины, а потом Ему показалось, что моторы перестали работать и что самолет неподвижно висит в воздухе. Но тут самолет двинулся и начал спотыкаться на каждом «шагу», как машина с проколотыми шинами, едущая на ободах колес по неровной дороге. Он понимал, что турбулентность обычно не заканчивается так быстро, поэтому продолжал крепко держаться за ручки кресла. Неведомо почему, но в эти показавшиеся Ему вечностью несколько секунд падения у Него в голове вдруг возникло воспоминание о знойном лете и пахнущей соснами и свежей травой лесной полянке, на которой подростком, во время школьных каникул, в лагере, куда отправили Его родители, Он собирал землянику. Он до сих пор помнит, до мельчайших деталей, эту лесную полянку, вкус той земляники, тепло того солнца и то ощущение радостного покоя и счастья. Если это должно было стать Его последним воспоминанием в жизни, то, значит, имеют смысл рассказы «вернувшихся с того света» о том, какое невыразимое счастье и идеальную благость испытывают люди в последний момент своего существования и перехода в мир иной.
