— Я же пропорола свою водолазку. Ну, суком на том дереве, — сказала она. — Я люблю обнимать деревья. Мне тогда становится лучше. И не только в лесу. Это у меня от бабушки, мамы моего отца. Она была из Львова, жила в одном доме с писателем Лемом. Бабушка рассказывала мне, что обнимала во Львове один дуб, а потом уже только ивы. У каждой женщины должен быть свой дуб, который она может обнимать. А потом — много плакучих ив, когда дуба не станет. Так она мне говаривала со своей это вековой печалью на лице. Неисправимо, наивно романтичная. До конца жизни. Иногда это даже более пошло и безвкусно, чем вся эта долбаная любовь.
— Ты бывал во Львове? — спросила она, поднимая голову и глядя Ему в глаза.
Он включил двигатель, потом — обогрев.
— Я не знаю, как по-немецки «пропорол», — ответил Он с улыбкой, — но ради вас узнаю.
— А во Львове я бывал. Несколько раз. После диссертации. Моего куратора Советы выперли из Львова в Гданьск после войны. И к счастью для меня, он попал в мой университет. Ум выдающийся. Если спросить меня — то Польша должна быть благодарна Сталину за утрату Львова. Иначе у нас не было бы такого математика. Говорил он очень по-львовски. Даже по-английски тянул гласные, как житель пограничной области. И по-немецки, впрочем, тоже, — продолжил Он, улыбаясь.
— Я вас согрею. Дадите мне свои ноги? — спросил Он вдруг.
Она взглянула на Него с удивлением. Подняла ноги и положила на Его бедра. У нее были удивительно маленькие для ее роста стопы. Сначала Он погрел в своих ладонях ее пяточки, потом начал легкими движениями массировать ее стопы от кончиков пальцев до пяток. Он нежно пощипывал ее кожу, постукивал по ней кончиками пальцев, медленно поглаживал. Потом стал нажимать точку за точкой на подошве. Вытягивал каждый пальчик по очереди, а потом снова нажимал на точки. Сначала Он чувствовал, как напряжены у нее мышцы, потом она расслабилась. Он склонился над ее стопами и не смотрел на нее. Иногда слышался ее легкий стон и все более частое, все более громкое дыхание. В какой-то момент Он почувствовал сильную дрожь ее ног и сразу после этого услышал тихий вскрик.
— Поезжай же! — приказала она и резким движением вырвала ноги из Его рук.
— И перестань наконец мне «выкать», о’кей? — добавила она раздраженно.
Она опустила оконное стекло и высунула голову наружу, глубоко вдыхая воздух в легкие и громко выдыхая. Как будто ей было тяжело дышать или ее только что душили. В тот момент Он не мог понять ее поведения, однако оно не казалось Ему невежливым. Странным и непредсказуемым — да, но эта женщина такой была с самого начала. Он тронулся, как только она закрыла окно и положила голову на поджатые колени.
