Он задумался. Вообще-то Он в принципе не выносил приказной тон. Сколько себя помнит — всегда воспринимал приказания себе или кому-то еще, кто имел для Него значение, проявлением насилия. И по этой причине с самых младых ногтей имел множество проблем. Особенно в школах. В то время это насилие никого не настораживало. Не только в одной какой-то, отдельно взятой школе — в большинстве. Во всех, которые Он тем не менее окончил, и в той одной, из которой Его выгнали. Так Его воспитали. Особенно отец внушил Ему, что приказ означает недостаток уважения, агрессию и обычно злоупотребление своим положением или силой. То есть, по сути, по мнению отца, является насилием. Это немножко странный и весьма извилистый ход мыслей, но Его отцу вполне присущий. Он не помнил, чтобы отец когда-нибудь Ему приказывал. Всегда только просил. Это очень контрастировало с поведением дедушки Бруно, который просить вообще не умел. Вот такие два диаметрально противоположных человека жили под одной крышей в Его детстве. И оба Его воспитывали. Только совсем разными способами. Просьбы отца Он выполнял. Не всегда охотно, Он же был ребенком. А вот приказов деда старался при любой возможности не выполнять, за что Его часто чувствительно наказывали. Философию отца Он вынес и за пределы дома. Например, в школе Он ожидал, что все указания от учителей тоже должны быть более-менее в форме просьбы. Понятно, что это было неосуществимой мечтой и поэтому Он не раз попадал в серьезные неприятности, когда пытался обратить на это их внимание. Он в школе из-за этого считался дерзким, «языкастым клоуном, который уже всем плешь проел». Что интересно — к приказывающим женщинам, включая учительниц, Он относился иначе, несмотря на то что мать Его дома никогда не наказывала и так же, как и отец, всегда просила, а не приказывала. Поначалу по непонятной для самого себя причине Он считал, что даже если женщина приказывает — это, несмотря ни на что, все-таки просьба. Сегодня Он уже понимает, что это отголосок отцовских слов, а еще в большей степени — его поведения и той позиции, которую Он наблюдал с младых ногтей: девочки, девушки и «женщины» — отец женщин любого возраста до конца их жизни продолжал называть женщинами — слабее, нежнее, более беззащитные, более чувствительные, а потому — они все время немного нервные, и эти их приказы очень часто на самом деле просто просьбы, только, как отец выражался, «высказанные таким вот женским, замаскированным образом». Так Ему в детстве внушил отец — и так Он относился к этому и сегодня. Приказной тон в голосе у женщины Он воспринимал спокойно, а иногда даже просто не замечал. У всех женщин, которые имели для него значение. Во многом благодаря этому Он имел репутацию спокойного, «прекрасного и очень разумного партнера». Он очень быстро заметил, что женщины, особенно умные, отличаются не только уверенностью в себе — у них, когда заканчивается фаза романтического безумия и вместо цветов мужчина приносит им домой сумки с продуктами, появляется выраженная тенденция верховодить в отношениях. Это дает им ощущение не только власти, но и уверенности: «Если мой мужчина слушает и выполняет мои указания, сам ничего не решая, значит, он сильно во мне нуждается и от меня зависит. То есть в отношениях с ним я нахожусь в безопасности». А женщинам ощущение безопасности в отношениях важнее всего. Его, занятого постоянно своими проектами, если говорить честно, это очень устраивало. Гораздо труднее принимать какие-то решения, организовывать совместную жизнь, планировать, координировать, рассчитывать и принимать на себя за это все ответственность, чем просто выполнять поручения, пусть даже в форме приказов. Именно поэтому, главным образом — из чистого эгоизма и соображений собственного удобства, Он воспринимал «замаскированные просьбы» и без всяких протестов, в принципе даже охотно, их выполнял. Его жена Патриция очень долго верила в этот фокус «разумного партнера», который делает все, что она говорит. Какое-то время это ей даже нравилось. У жен эмигрантов — в то время, потому что сейчас все изменилось, — это, видимо, было на уровне подсознания, всосано с молоком матери. В согласии с обязательной на тот момент схемой: он такой ловкий, он меня или нас из отсталой Польши вызволил и сюда, в этот достаток, привез, он тяжело работает, он обеспечивает нам достойное существование, я работать не могу, потому что не имею на это права, у него нет времени, его не хватает ни на что, кроме его работы, у меня много времени — я должна обо всем заботиться, потом все изменится, он будет заботиться, нужно только набраться терпения, потому что это же очень скоро изменится, оно же должно измениться, так что изменится. В его супружестве с Пати эта ее мантра «все изменится», к сожалению, не сработала. Если не считать кратковременные реакции на ее с каждым разом все более серьезные претензии, не идущие в сравнение с изначальными просьбами. Обычно все менялось на несколько дней, а потом возвращалось на круги своя. К норме. К Его норме. Это тоже была одна из серьезных — если не самая серьезная — причин их разрыва. В какой-то момент, после очередного возвращения к Его норме, решила, что больше не хочет отношений с мужчиной, который хоть и послушен, и приносит деньги в дом, в то же время не является для нее партнером. Она была сыта по горло эгоистом, который под предлогом важной работы и проектов убегал от нее в свой собственный мир, где не было для нее места. Она больше не хотела дарить Ему свое время и свою молодость, не получая взамен того, что ей было нужно: Его время.
