В отеле Он подключился на своем компьютере к «Айтьюнс» и купил записи всех опер, о которых говорила в Рейкьявике Милена. Большинство Он мог скопировать бесплатно, у пиратов. Но Он брезговал. Не мог понять людей, которые слушают, смотрят или читают украденные у кого-то мысли, композиции, образы — и не чувствуют при этом себя как паршивые воры, которые выходят из супермаркета с покупками, за которые не заплатили. Большая часть Его работы была связана с электронной записью программ, которые Он спроектировал, закодировал и реализовал. Так же, как те тщательно вырезанные из дерева фигурки, которые продают горцы на Крупувки в Закопане. Он не мог себе представить, что какой-нибуль горец позволил бы кому-то украсть свою работу, не попытавшись надавать вору по морде.
Он провел два дня учебы в наушниках. И именно это и запомнил в основном из этой «учебы». Россини, Моцарт, Верди, Пуччини, Вагнер, Чайковский, Венявский, Бизе, Шимановский, Монюшко. На доске писали какие-то уравнения, а Он в это время слушал арии. И иногда находил, к своему удивлению, удивительные сходства между ними. Гармония, порядок — и тотальный хаос одновременно. Ноты — ведь тоже способ записи информации. Как и математические символы, такие как интеграл, сумма, разница, вектор или тензор.
Из Сан-Диего Он вылетел с почти двухчасовым опозданием. Они ждали вылета в душном, некондиционируемом самолете, ждали, пока службы аэропорта выгрузят багаж трех пассажиров, которые сдали чемоданы, взяли багажные квитанции, но на посадку так и не явились. Его всегда интересовало, что скрывается за такими вот странными случаями. Что же такое должно было случиться в аэропорту, чтобы кто-то решил не отправляться в полет буквально в последний момент? И ведь это не был какой-то короткий перелет из, скажем, Варшавы в Краков. Чтобы попасть из Сан-Диего в Нью Йорк, надо перелететь через огромный континент. Его и тогда этот вопрос очень занимал. Сегодня, много лет спустя, Он уже мог бы найти много объяснений этому — для многих маловероятных. Например, неожиданный прилив страсти, которому невозможно сопротивляться. Как тот, который случился у Него и Эвы на маленьком аэродроме в Жешуве однажды утром. Если бы Эва вытолкнула Его из туалета для инвалидов на десять минут позже — Его багаж вот так же выгружали бы из люков самолета, летящего в Берлин. А большинство пассажиров были бы в бешенстве.
Во время полета из Нью-Йорка в Рейкьявик Он уже был сыт операми по горло. Начал скучать по тишине. Так же, как уже скучал по своей постели в Берлине, по вкусу горохового супа и ржаного хлеба в польской забегаловке на углу рядом с Его офисом, по своему компьютеру в двух метрах от постели, по утренней чашке кофе и чтению с экрана «Газеты выборча», по знакомому запаху своей ванной. По привычной и безопасной нормальной обыденности. Хватит с Него отелей, чужих постелей, залов ожидания в аэропорту, перекусов на ходу в барах, ощупывающих Его потных охранников на контроле, хватит взлетов и посадок, приклеенных, словно пластырем, улыбок на лицах стюардесс, вина в пластиковых стаканчиках. Он хотел домой. В свой дой. И как можно скорее.
Пересадка в Рейкьявике была быстрой. Самолет Icelandair в Берлин вылетел из Нью-Йорка с опозданием, потому что ожидал нескольких пассажиров из Сан-Диего. Он обрадовался, когда перед посадкой в Кеблавике объявили, что пассажиры, летящие в Берлин, могут остаться в самолете и не ехать до терминала на автобусе. В самолете выключили моторы, наступила тишина. Лампы погасли. Даже младенец, которого на протяжении всего полета безуспешно пыталась успокоить измученная и раздраженная мать, внезапно затих. В Его ряду освободились два места. Он приподнялся на локтях, снял ботинки и, улегшись с поджатыми ногами, немедленно заснул.
Перед взлетом Его разбудила стюардесса.
— Пристегните, пожалуйста, ремень, мы взлетаем, а потом можете дальше спать, — сказала она, улыбаясь.
— Эти два места до Берлина останутся пустыми. Я принесла вам одеяло, — добавила она и положила рядом с Ним синий плед в пластиковом пакете.
— Вас разбудить на перекус? — спросила она.
Он испуганно вскочил. В первую секунду Он не мог понять, где находится. Смотрел в улыбающиеся глаза стюардессы и молчал, сидя абсолютно неподвижно и только моргая растерянно. Она наклонилась, пристегнула Ему ремень и молча отошла.
Стюардесса оставила после себя в воздухе легкий запах духов. Он помнил его. Деликатный, легкий, невинно-девичий, узнаваемый сразу: «Хлое». Бергамот, смешанный с доминирующей ноткой аромата розы. Светло-золотистая жидкость в красивом хрустальном флаконе и серебристой пробкой. Перевязанном светло-коричневой ленточкой. Он хранит несколько таких ленточек до сих пор…
