Он невольно сжал кулаки. Собрался, чтобы ни словом, ни жестом не выдать случайно своего изумления. А тем более — радости. Медленно повернул голову.
— О Львове, — ответил Он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно и даже скучно.
Оба должны были понимать, что участвуют в какой-то дружеской игре. Через три дня появиться вдруг рядом с ним в самолете и начать разговор так, будто именно на этом самом месте она его и закончила. Без всяких эмоций. Без приветствия, без объяснения. Просто вот так сесть рядом с ним, как будто она просто отошла ненадолго от стола и вернулась через пять минут. Он понимал, что эта идущая от Милены спокойная прохлада, это подчеркнутое равнодушие являются некоей стратегией. Он только не понимал, в какую игру она играет и что в этой игре можно выиграть. Он решил, что подыграет ей. По крайней мере — на какое-то время. Он хорошо помнил период, когда Его семейная жизнь медленно, но верно двигалась к своему концу. Она вот так же в какой-то момент, в состоянии полной уверенности, что ей не удастся Его изменить, решила спрятаться под толстой скорлупой равнодушия. И показывалась из этой скорлупы только иногда, на короткие моменты, своей заинтересованностью, чуткостью, иногда близостью пробуждая в Нем надежду, что все наладится в их отношениях и будет, как было когда-то. В том числе в постели. Он тогда решал, что изменится — и даже менялся, возвращался вовремя к ужину домой, ходил гулять с Сесилькой, проводил дома выходные. Но хватало Его ненадолго — и тогда разочарованная Патриция поспешно возвращалась в свою скорлупу.
— Просто о Львове? Или о чем-то конкретном во Львове? — спросила она с недоверием.
— Ну, вообще я думал о сексе с красивой украинкой, которая родилась во Львове, — ответил Он спокойно.
— Ах так? — Теперь в ее голосе звучало удивление.
— Наверно, это были приятные мысли, да? Женщины оттуда очень яркие. Моя бабушка, та, о которой я тебе рассказывала на стоянке у леса, была самой красивой женщиной, какую я когда-либо встречала. И к тому же очень романтичной. Это она убедила моего отца дать мне имя Милена. Мама была не согласна, поэтому в рамках компромисса у меня есть еще второе имя. А первым меня никто и не называл. Бабушка очень много читала. После смерти деда — еще больше. Я ее без книги не помню. Как-то она прочитала «Письма к Милене» Франца Кафки. Два года несчастный безответно влюбленный гений писал молодой чешке и к тому же замужней даме, Милене Есенской. Вот в ее честь меня и назвали. Бабушка была крайне романтична. Очень любила в одиночестве предаваться печали и тоске…
— А вот о ее сексуальных отношениях с дедушкой я знаю мало, — сказала она после минутной паузы. — Я была слишком юная и робкая, чтобы спрашивать. А потом, когда подросла, бабушки уже не стало.
— Что, украинки делают это как-то по-другому? — вдруг осведомилась она.
Он слишком долго молчал, раздумывая над ответом, и она спросила:
— А почему ты со мной не попрощался, Поляк? Ведь мужчина должен попрощаться, когда уходит. Ты разве не знаешь? Я тебя ждала. А ты просто взял и уехал. Как какой-то плохо воспитанный коммивояжер. Это ты некрасиво поступил. Так я думала сначала. А потом мне в голову пришло, что, может быть, ты не смог, что у тебя времени не было, потому что тебе перенесли вылет или что-нибудь в этом роде. Я стояла у окна, за занавеской в своем номере и увидела, как ты уезжаешь в этом смешном автобусике со всем экипажем летчиков и стюардесс. И это меня прямо убедило, что что-то в этом роде вполне могло произойти. Поэтому я тебя быстро простила.
— Я решила, что должна дать тебе шанс попрощаться со мной в Берлине. И не поехала в Нью-Йорк. Откровенно говоря, хотя это длинная и очень запутанная история, мне туда и не надо было уже, — добавила она тихо и замолчала.
— Ты же помассируешь стопы? — шепнула она через некоторое время.
Она сидела на крайнем сиденье, повернувшись спиной к проходу. Свои босые ноги она положила Ему на бедра. Свет лампочки с ряда за ними падал на ее обнаженные плечи и руки. Он видел только контуры ее лица. Взяв в руки ее стопы, Он начал их массировать.
