В ушах у Него звучало ее «у тебя афазия была уже много раз». А ведь это чистая правда. Болезненная, неприятная, но в самую точку. Одним коротким предложением она описала то, что Он много лет практиковал, когда они были все вместе, втроем: Патриция, Сесилька и Он. И когда перестали быть вместе — тоже ничего не изменилось. Он ничему не научился. Только перенес эту свою афазию в отношения с другими женщинами. А если оглянуться назад, то отчетливо видно, что у Него эта афазия была и гораздо раньше. Разве не является примером такой острой афазии выражение «короткий период, который пройдет, пап, не успеешь ты и глазом моргнуть», когда речь в разговорах с одиноким после смерти матери отцом, живущим как отшельник в пустыне, идет о девяти месяцах Его отсутствия и отъезда в Стокгольм, из которого Он вернулся уже только на отцовские похороны? Или когда Он не писал отцу иногда по три недели, при этом каждый день получая голубой конверт с письмом от отца, и называл это «коротким перерывом в переписке»? Да, диагноз «афазия» Ему можно было бы поставить давным-давно. Это точно. И вовсе не по причине перелома основания черепа или инсульта, а только по причине опухоли души, наполненной гноем Его эгоизма и бездушности.
Апогей Его афазии, однако, пришелся на более позднее время, в Берлине, когда начинала сначала качаться, а потом и рушиться Его семейная жизнь. Трехчасовое опоздание на ужин в честь дня рождения Патриции Он назвал «неожиданным перенесением видеоконференции со Штатами» — а ведь Он просто об этом ужине забыл, хотя видеоконференция действительно началась на три часа позже, чем планировалось. Так что это даже не было враньем. И Он не постеснялся назвать четыре дня сплава на байдарках с Патрицией и Сесилькой как-то летом «нашим семейным отпуском». И таких примеров можно было бы привести целую кучу. И не только повторяющихся, как приступы мигрени, случаев «афазии супружеско-отцовской», если можно так выразиться. Если брать отношения с Юстиной — тоже несколько случаев из памяти можно выудить. Как, например, тот, когда Он вернулся вечером с работы и в постели отталкивал руки Юстины, называя отсутствие сексуального интереса у себя «желанием, для разнообразия, только деликатной нежности», а ведь на самом деле Он должен был бы тогда сказать так: «Послушай, от меня сегодня мало толку. После работы мы с этой украинкой Людмилой пошли в мою квартиру, и там она мне отсосала два раза, причем так, что у меня теперь болит пораненный ею член, потому что у нее на зубах стоят металлические брекеты». И в общем-то, Он ведь и в ту ночь не врал — потому что действительно Ему хотелось тогда от Юстины исключительно деликатной нежности. Чтобы, во-первых, немножко утихомирить угрызения совести по поводу собственного блядства, которое Он допустил, а во-вторых — убедиться, что с Людмилой у Него «чистый секс», а настоящие чувства здесь, сейчас, в постели с прижимающейся к нему Юстиной. И ведь были эти чувства настоящими. Но все-таки наступил такой день, вернее — ночь, когда он хотел от нее исключительно нежности и никакого секса. И лежа рядом с Юстиной, Он испытывал печальную рефлексию, с которой в душе долгое время спорил и которой еще дольше сопротивлялся. Патетичную, как та фраза на второй странице какой-то книжки: «Одиночество начинается не с того, что никто не ждет тебя дома. Одиночество начинается тогда, когда ты первый раз чувствуешь желание, чтобы там тебя ждал кто-то совсем другой». Он не почувствовал в ней никакой патетики, когда записывал ее на листочке календаря, лежащего рядом с Его компьютером. А когда Его начало тяготить это «одиночество вдвоем» — Он стал проводить все чаще ночи в своей квартире, от котрой никогда не отказывался. И в остром приступе очередной афазии во время разговоров с Юстиной называл свое отсутсвтие «попыткой найти прежнего себя в наших отношениях». Он и правда хотел себя найти, только без отношений с ней. И через несколько месяецв Он действительно нашел себя прежнего. В постели гостиничного номера с Миленой. В Исландии…
