Он увидел отражение своего лица в большом овальном зеркале в деревянной раме, которое держала перед Ним Лоренция. Поблескивающие солнечные очки с резиновыми присосками на широких черных дужках. Свет не проникал сквозь их толстые стекла, но в то же время эти магические стеклышки позволяли Ему видеть все вокруг — пусть и чуть затемненно, но вполне отчетливо.
— Теперь-то уж Маккорник не будет тут умничать, что я тебя без глаз оставлю, — сказала Лоренция, потирая удовлетворенно руки.
— Джоана на своего этого лентяя работает дополнительно, еще и как ассистентка окулиста, и когда я ей утром рассказала, что тебе нельзя на свет смотреть, то она и вспомнила о таких вот очках. Съездила туда и по знакомству их одолжила. Хорошая она девушка…
На самом деле Он в этих очках выглядел как альпинист, взобравшийся в пижаме на Эверест, не хватало только загара, красного носа и снега под этим красным носом, но вообще идея была гениальная. Стекла очков мягко приглушали свет, снимали напряжение с глаз. Он отчетливо видел очертание всех предметов. Во всех мельчайших подробностях. Он когда-то читал об этом в «Природе». Но тогда, два года назад, это была публикация о «новой технологии будущего в терапии больных, к которым вернулось зрение», а теперь — вот, пожалуйста, уже в магазине продается. А ведь часто бывает совсем по-другому. Дорога изобретения от статьи в «Природе» к артикулу на прилавке бывает крутой, долгой и часто вообще не приводит к магазину. Часто бывает так, что на изобретения, главным образом из-за денег, не хватает времени и они отправляются в долгий ящик. «Может быть, поэтому в мире так мало математиков», — подумал он.
— Я тебя хотел бы прежде всего поблагодарить. За все. А потом — заплатить. Это очень дорогая штука, даже если ее напрокат брать…
— А ты помнишь тот день? — задумчиво спросил Он. — Ну, тот, когда у меня в голове на перроне в Апельдорне что-то взорвалось? У меня тогда с собой были деньги в кошельке? Меня привезли к вам сюда на вертолете с портфелем и кошельком?
— Помню, ой, помню, — ответила она изумленно. — Это пятница была, под вечер уже. Но светло еще. Я, как услышала, что вертолет подлетает, сразу поняла, что до ночи останусь в больнице. А было как раз восемнадцатое марта, день рождения моей внучки, так что я, конечно, хотела поскорей домой убраться.
Я с тобой была с самой первой минуты, Полонез. Маккорник тебя забрал с крыши у пилотов и собственноручно все документы подписал. И ты прямиком поехал в реанимацию. Только маску с кислородом тебе надели на лицо и обложили голову пакетами со льдом. В реанимации мы тебя раздели и начали проводочками опутывать. И уже с этими проводочками ты поехал на томографию. Я твои вещи просматривала — надо же было все в карточку записать. В кармане пиджака лежал билет на поезд, такой листочек бумажный. Такой современный, напечатанный, а не как раньше. И больше ничего. На этом билете было написано, что ты ехал из Берлина в Амстердам, на Центральный, и тебя зовут Бьорн Скерстапп. Вот мы тебя и зарегистрировали как Бьорна. А портфеля при тебе никакого не было, Полонез. И кошелька не было. Лоренция все твои карманы проверила по четыре раза. Только две зажигалки в штанах нашла, какой-то маленький ключик, помятую салфетку из ресторана, на которой записана математика какая-то, и записку «Шрёдингер, купить жрать» или что-то в этом роде. И все это старая Лоренция отдала на склад под ключ, в больнице. Все сразу. По описи. Со своей, ну то есть с моей, подписью в конце.
…В эту минуту в коридоре раздался топот многих ног и громкие голоса. Лоренция торопливо поднялась со стула и отошла от Его постели к окну. Через мгновение в палату ввалилась группа людей. Все в белых халатах, некоторые — с блокнотами в руках. Его небольшая палата еле вместила эту толпу, они обступили Его кровать со всех сторон. Впереди, рядом с улыбающимся Маккорником, держащим под мышкой оранжевую папку, стоял высокий, крепкий мужчина с совершенно седыми волосами. Слишком маленький халат топорщился на его коричневом вельветовом пиджаке. Завязанный под шею довольно большой платок, желтый, в мелкий черный горошек, на фоне его темно-синей рубашки выглядел, с одной стороны, смешным диссонансом рядом с белоснежным врачебным халатом, а с другой — окружал его аурой некоей классической элегантности, оригинальности, силы и небанальности. Мужчина приблизился к Нему, склонил голову и, улыбаясь, произнес:
— У вас весьма элегантные очки. Действительно исключительно оригинально…
Потом, не сводя с Него глаз, схватил Его за руку и крепко пожал:
— Меня зовут Эрик Мария Энгстром, я имею честь руководить этой клиникой вот уже пятнадцать лет. Очень рад, что могу наконец с вами познакомиться. Мы все, вся наша клиника, ждали этого момента очень долго.
