— Эти черномазые все наглее и наглее становятся, — бормотал он себе под нос со злобой. — Эта старая черная сука сама могла бы стекло пособирать и говно это вытереть, но нет! Она же у нас медсестра, она до этого не снизойдет, где уж. Что за долбаное время настало! Вот Гитлер все-таки правильно говорил про этих черномазых…
Он щипцами собрал бумагу с пола и выкинул в ведро, после чего налил на пол какой-то раствор из пластиковой бутылки и, продолжая ругаться себе под нос, стал возить по полу шваброй. По палате разнесся запах лаванды. Уборщик сунул швабру обратно в мешок и потащил свою тележку к двери, с грохотом стукая ее обо все углы.
Приподнявшись на постели, Он собрал все свои силы и крикнул вслед уборщику по-польски:
— Ты конченый расистский ублюдок! Я о тебе все узнаю, когда сюда придет главный врач. Можешь быть уверен! А твоя татуировка — этот спасательный круг на руке — очень похож на очко общественного туалета — и по этой татухе я тебя точно найду в этой больнице! И набью тебе морду. Ты долбаный сволочной урод! Убирайся отсюда! Пошел вон! Немедленно!
Уборщик встал как вкопанный, повернул голову в Его сторону и несколько секунд смотрел на Него ошалело. Потом подхватил свою тележку и выскочил из палаты в коридор.
Он почувствовал полное опустошение. Упал безвольно на подушку, тяжело и часто дыша. Пульс у Него сильно участился, губы пересохли, в голове зашумело. «Это просто приступ злости, это сейчас пройдет», — думал Он, стараясь сдержать дрожь в руках. И через несколько минут — заснул.
— Ты чего это, Полонез? — разбудил Его голос Лоренции. — Полгода спал и не выспался? — Она радостно улыбалась Ему. — Сегодня спать не будешь. У тебя на сегодня большая программа, без остановок. До самого вечера. Больница же это тебе не отпуск. А вечером, вечером, Полонез, радуйся — у меня для тебя такой сюрприз! Если бы только знал, какой!
Он смотрел на ее широкую улыбку, черные глаза с красными прожилками — и вдруг неожиданно Его захлестнула волна умиления и благодарности. Он почувствовал, что не может сдержать слез.
— Как хорошо, что ты есть, — прошептал Он, сжимая ее руку. — Ты так добра ко мне, а ведь совсем меня не знаешь…
— Полонез, да что случилось? — испуганно спросила она, вытаскивая из кармана белого халата салфетку. — Плакать-то нужно, но уж точно не из-за старой Лоренции. Ноу стресс, Полонез, я же тебе говорю, ноу стресс, — добавила он, вытирая слезы сначала Ему, а потом и себе.
Налив воды в стакан и подавая Ему, она сказала:
— А что ты, Полонез, можешь знать о том, знаю я тебя или нет? Я такие нюансы о тебе знаю, каких ты сам не знаешь. И может, не узнаешь никогда. Тут к твоей больничной койке с разных сторон света приходили разные женщины. Из далеких стран. И когда мы сидели вместе и смотрли на тебя, то иногда я спрашивала — чего они тут со мной сидят, почему. Так, знаешь, спрашивала — как женщина женщину. Сесилия — это отдельная история, это дочка, твоя кровь, ей положено. А вот те другие, что тут были, — это совсем другое дело. Некоторым этим своим сеньоритам ты, Полонез, жизнь поломал, но то время, когда ты с ними был, они все вспоминают с таким добром, что готовы были вот все бросить и бежать к твоей постели в Амстердаме. И они рассказывали мне о тех временах с тобой и после тебя.
— Так что я много о тебе знаю, Полонез, — добавила она после недолгой паузы, вставая со стула.
Он посмотрел на нее и спросил:
— А кто тот человек, который тут убирался только что?
— Тот худой, как моя зарплата? Это Йоханнес. Ленивый, как старый кот из Верде. Упрямый как осел. Он тут уборщиком, но ему все кажется, что он директор.
— Он из Польши, я это от Джоаны знаю, хотя он всем говорит, что из алеманов, хотя по-немецки говорит хуже, чем я после двух стаканов грога, — улыбнулась она иронически.
— Он все время ходит по коридорам и бормочет себе под нос, — продолжила она, — и однажды Джоана подслушала, что он по-польски бормочет-то. Он людей не любит и никогда не улыбается. Может, у него печаль какая или обиду в себе носит большую. Иногда я сажусь с ним рядом в столовой, потому что он такой одинокий, и, может, скучно ему или плохо. Он же человек. Но он никогда на меня даже не смотрит.
— А почему ты спрашиваешь, Полонез? Он с тобой разговаривал? — спросила она с любопытством.
— Разговаривал. По-польски, а потом по-польски сам с собой разговаривал, — ответил Он. — Я из любопытства спрашиваю. Ничего важного… — добавил Он после паузы.
— Ну а теперь закрой-ка глаза, да покрепче! — скомандовала Лоренция.
Она наклонилась над Ним и сняла повязку с Его глаз. Осторожно приподняла Ему голову и аккуратно надела очки, потом усадила на постель, поправила пижаму, причесала Его и произнесла с гордостью в голосе:
— Ну только посмотри, Полонез! Разве не красавчик?!
