Во время отношений с Дарьей, а потом с Миленой приступы афазии случались у Него регулярно. Обе отвечали Ему порой тем же самым. Особенно часто — Милена. А вот у Его жены Патриции афазии никогда не бывало. Дочь упрямого шахтера из Нового Сонча, такая же, как ее отец — прямой, справедливый, добрый человек, которого Он очень уважал и дружбу с которым очень ценил, — она всегда называла вещи своими именами, всегда давала явлениям, событиям, своему поведению, своим эмоциям или их отсутствию именно то название, которое им соответствовало. И эта ее прямота была палкой о двух концах. Но ее это не волновало. Патриция была образцом скептика в самом глубоком философском смысле этого слова. Потому что скептицизм ведь не имеет ничего общего со словами «пессимизм» или «депрессивность», с которыми его часто объединяют. Скептицизм — это прежде всего любопытство, любознательность, желание разобраться. Патриция никогда ничего не отрицала. Она искала ответы и бесцеремонно спорила всегда, когда у нее хватало терпения. Он скептицизм в таком экстремальном варианте исповедовал только в математике, а она — во всех мало-мальски важных вопросах. Патриция была живым доказательством того, что хронический недостаток афазии иногда бывает даже более разрушительным, чем ее наличие.
Он никогда не забудет, как она приехала однажды поздно вечером в Его пансионат на берегу озера Вайсер. Это было спустя примерно полгода после того, как Он собрал вещи и ушел, изгнанный ею из их общей квартиры, и с одним чемоданом явился на порог этого пансионата. Она в то время Ему писала, звонила, просила, чтобы «они попробовали еще раз, потому что любовь ведь большая, она не кончается вот так, дурацким, обескураживающим фарсом, который они разыграли». Захваченный ощущением своей внезапной свободы, пытаясь забыть обо всех этих скандалах, ссорах, злобных выкриках, слезах и упреках, Он уже не хотел — тогда — ничего пробовать. Спрятался в самом дальнем углу своего офиса, как в крысиной норе, и отгородился от всего мира. Не отвечал на письма, не брал трубку телефона, не утруждал себя размышлениями о глубоком смысле того, что пыталась сказать Ему жена. Просто зализывал свои раны, жалея себя. Он же такой, мать его, хороший, Он же все делал на благо семьи, Он, мать его, пахал как вол, все время давал ей повод для гордости, а она такая неблагодарная оказалась! Она еще пожалеет, ох пожалеет!
Так Он тогда думал. Именно так. Все в своей жизни организовал так, чтобы времени на одиночество не оставалось. В Его случае это было совсем не трудно — корпорация Ему очень в этом помогала и была от этого на седьмом небе. Он, правда, очень скучал по Сесильке, но воспринимал это как данность, как нечто, что нужно терпеть, раз уж оно входит в сценарий. Он выдержит, вытерпит, переплачет. Для ее же блага. А тем временем мамочка ее гордая поймет свою вину, усмирит свой слишком прямой, шахтерский гонор и наконец-то позволит Ему себя укротить. Как непослушную норовистую кобылку.
Но Он ошибся. И сильно. Патриция однажды вечером ворвалась совершенно неожиданно в Его номер в пансионате у Вайсера, сбросила на пол компьютер, перед которым Он сидел, и процедила презрительно сквозь зубы:
— Я тебя не люблю! И ты мне даже уже не снишься…
И вышла, хлопнув на прощание дверью так, что со стола упал бокал с вином, а в коридор повыскакивали из своих комнат испуганные постояльцы. Когда она это говорила, в ее голосе был такой ледяной холод, что скажи она это в аду — ад бы замерз. На ее месте Он бы эту однозначную новость облек бы в велеречивую красивую афазийную форму, оставил бы впечатление, что дверь остается открытой, что есть какой-то шанс, надежда на возвращение. Но Патриция была другой. Она всегда называла вещи своими именами. И точка. Разве она не предупреждала Его, честно и откровенно, что изменится? Что в какой-то степени уже меняется? Она Ему сказала однажды задолго до того памятного вечера в пансионате: «Семья — это система, если в семье меняется один человек, то другой тоже изменится. Ты уже давно изменился, а теперь стоишь на одном месте. Придет время и мне меняться. Вот увидишь!» Вот и пришло время. В тот вечер. И без стука ворвалось в Его номер в пансионате у Вайсера…
Он услышал шаги. Через щелочку под повязкой на глазах Он разглядел силуэт худого, костистого мужчины в темном халате. Мужчина с грохотом втащил в палату тележку с торчащей из брезентового мешка рукояткой швабры и оглядел палату. Потом взглянул на Него, подошел к Его постели и хриплым голосом произнес по-голландски:
— Добрый день.
Он продолжал лежать без движения и не отвечал, поглядывая на татуированные руки мужчины.
— Я «добрый день» сказал, мужик! Ты глухой или что, мать твою? — возвысил голос худой мужчина, теперь он говорил по-польски, вернее, почти кричал.
— Еще один овощ выращивают на мои деньги на этой голландской даче, — добавил он, с презрением качая головой.
Вернувшись к своей тележке, надел на руки резиновые перчатки и бросил на пол несколько белых бумажных полотенец, оторвав их от рулона.
