— А завтра, Полонез, я тебе спою Сезушку. Как и обещала. А теперь — спи. Спокойной ночи. Старой Лоренции пора идти. Дом прибрать, голодных накормить и внучку спать уложить.
Когда она была уже на пороге, Он резко поднялся и, сев в постели, крикнул ей вслед:
— Что нужно пережить и как надо жить, чтобы стать таким хорошим человеком, как ты? Ты мне расскажешь когда-нибудь?
«Наверно, не услышала», — подумал он, когда звуки ее шагов в коридоре совсем затихли. Больница засыпала. Кроме легких шагов медсестер, пробегающих иногда по светлому коридору, больше ничего слышно не было — воцарились тишина и покой.
Он даже не пытался заснуть. Лежал с закрытыми глазами, стараясь привести в порядок мысли и впечатления сегодняшнего дня. Разговор с Сесилией, потом — соединение с Эвой. «Почти ничего», — думал Он. За один обычный день в институте Он успевал поучаствовать в восьми разных встречах, нескольких видеоконференциях, поговорить с несколькими десятками людей, а в перерывах проектировать, программировать, разговаривать по телефону и даже в туалете читать какую-нибудь серьезную статью. С другой стороны — очень много. Если принимать во внимание, что Он меньше суток тому назад пробудился от многомесячной спячки и пережил два эпизода клинической смерти.
«Мир меня не забыл, — думал Он, — я не перестал иметь значение для тех, кто для меня важнее всего». Парадоксальным образом Его внезапное драматическое исчезновение и отсутствие показали Ему, как много значит для них Его присутствие и как много места Он занимает в их жизни. Он единственный, кто этого не замечал раньше, не понимал, не обращал внимание, игнорировал, занятый собой и своими делами. Вряд ли Сесилька сказала бы Ему то, что Он сегодня от нее услышал. Разве случился бы у них такой разговор, как сегодня, если бы не произошло то, что произошло? Он знал, что важен для нее, и она тоже знала, что Он ее безусловно любит, но Он не мог вспомнить, когда они в последний раз разговаривали вот так свободно, просто, глядя друг другу в глаза. Так, как они говорили сегодня по «Скайпу». Он ей не говорил этого. Считал, что это лишнее. Она сама ведь должна была знать, что всегда может на Него положиться, что Он все бросит и все сделает, чтобы ей помочь, если потребуется Его помощь. И сегодня утром Он убедился, что Сесилька это действительно знает, но помимо этого ей хотелось, чтобы Он иногда, даже будучи занятым этими своими «долбаными проектами в этом своем долбаном институте!», находил несколько минут и говорил ей: «Я люблю тебя, доченька». А он давным-давно ей этого не говорил. Очень давно. И когда она была маленькая — тоже редко говорил. Но тогда Он выражал это иначе. Брал ее на колени, обнимал, водил за ручку, носил на плечах, гладил по голове, целовал. И ей этого хватало — вместо невысказанного «люблю тебя». Когда же она выросла — этой близости и нежности прикосновений, естественно, не стало, а Он забывал восполнять этот недостаток словами. А должен был — вдвойне должен был, ведь она страдала от травмы, связанной с жизнью в разбитой семье после Его разрыва, а потом развода с Патрицией.
Мучимый угрызениями совести и чувством вины, Он хотел откупиться деньгами, исполняя любые ее желания. Это же легче всего. Тем более у Него самого всегда времени не хватало на то, чтобы тратить заработанные деньги. Но прежде всего — у Него не хватало времени на нее. И сегодня она Ему это напомнила.
«Теперь все изменится, — подумал Он, сдерживая вскипающие под веками слезы и впиваясь ногтями в одеяло. — Как только будет реализован этот, как Сесилька его назвала, „самый важный проект“… Тут, в Амстердаме…»
Он не перестал быть важным и для тех людей, которых когда-то попросту выкинул из своей жизни. Или тех, кто, как Ему казалось до сегодняшнего дня, выкинул Его из своей. Дарья, Юстина, Наталья… Что руководило этими женщинами, когда они собирались заново разбередить свои раны и, оставив все свои дела, приезжали к Его постели в Амстердам? Что их сюда приводило? Неужели только чувство долга или желание проститься с Ним перед смертью? Но для подобных прощаний как раз и существуют похороны. Так Ему всегда казалось.
Каждой из них Он причинил боль, каждую разочаровал, каждую как-то унизил, каждой в большей или меньшей степени испортил жизнь, у каждой был повод чувствовать к Нему ненависть или жалость и желание вычеркнуть Его из своей жизни. И все-таки они этого не делали. Иначе их бы тут не было. Значит, Он должен был быть настолько значимым для них, что они не хотели отпускать Его без прощания. Даже если сам Он при этом ничего не понимал и оценить не мог. А может быть, дело вовсе не в прощании?
