В один из понедельников Ему пришлось отдать ключ от кабинета и подписать бумагу о том, что Он не делал запасного ключа, и воскресенье стало для Него не первым днем творения, а, скорее, судным днем недели. Даже покупки, на которые у Него обычно не хватало времени в остальные дни, Он не мог сделать, потому что немецкие магазины по воскресеньям не работают. Поэтому Он если покупал вино, то всегда ящиками, чтобы не случилось вдруг так, что в воскресенье оно у Него закончилось. Если Он не был в дороге, то мучился от необходимости как-то это воскресенье пережить и перетерпеть. Спал до полудня, потом пил кофе и ехал на велосипеде плавать в бассейн. На обратной дороге заворачивал в маленький польский ресторанчик в Шарлоттенбурге, чтобы поесть свою любимую курицу в сметане с картошкой — только там ее готовили почти так же, как Он ел в Польше. А еще хозяин этого ресторана, рыжий, краснолицый, коренастый мужик, громогласный, как труба, пан Анджей, который двадцать восемь лет назад приехал в Берлин из Гдыни, обнаружил в Нем родственную душу «почти родственника из Трехградья» и сообщал Ему самые свежие «вести» из Польши. Пан Анджей, не только добросовестный слушатель, но и ортодоксально верный проводник идеологии «Радио Мария», сообщал новости, мягко говоря, специфические, которых Он, вращаясь совершенно в другом кругу и живя обычно в другом мире, конечно же, не ведал. Чаще всего это были какие-то сплетни, досужие вымыслы, высосанные из пальца теории заговора либо бульварные пасквили. Одно у них всегда было кое-что общее: они касались тех, кто по какому-то вопросу либо полностью, либо частично не разделял мировоззрение пана Анджея. По его мнению, люди на свете разделялись на три категории: католики из кашуб (пан Анджей родился и вырос в Карпатах), католики из других мест и «сволочи». При этом у пана Анджея было очень четкое, почти средневековое понятие «католиков» и исключительно растяжимое определение «сволочей». Круг этих последних, в зависимости от политической ситуации в Польше, в мире и в его собственной жизни, неуклонно расширялся и постоянно актуализировался. Постоянно в нем, этом кругу, присутствовали, согласно номенклатуре пана Анджея, «вся эта жидовня, Бальцерович, педики и лесби, Путин, коммуняки, абортивные девки-проститутки, девки-лаборантки, которые пипетками оплодотворяют, желтолицые и синяки, болельщики гданьского „Лехии“, четверть мозгов налогового управления в Берлине, а также этот поганый неонацист-кровопийца без капли милосердия», как называл пан Анджей хозяина дома, в котором арендовал сорок восемь метров площади для своего ресторанчика. Спорить с паном Анджеем по вопросу католицизма, а тем более сволочей было невозможно, поскольку хотя образования у него почти не было, по его мнению — оно было полным и достаточным, что он выражал своим любимым «я свое знаю и, мать твою, финито или энде». Зато его вера в себя и в Бога была незыблема. Споры о вере вообще никогда не приносят ничего хорошего и, как показывает история, а в последнее время — и очень драматичная современность, часто заканчиваются ужасными несчастьями. Вера — это действие, а знание — достижение. Так же как действием является, скажем, бросание мяча в корзину, а вот получение премии — это достижение. Пан Анджей, судя по всему, эти два понятия путал. Ему было куда удобнее верить, а не рассуждать и не искать знаний. Причем верить не только в Бога, но и во всякую хрень и ерунду, которую он слышал и которая утверждала его во мнении, что эти «сволочи, мать их, не заслуживают никакого милосердия», хотя это слово ему, как католику из кашуб и слушателю торуньского радио, должно было бы быть близко. Поэтому Он в разговорах с паном Анджеем никто эти вопросы не поднимал, Он действительно любил курицу в сметане и не считал, что «Радио Мария» того стоило, чтобы Его этой маленькой кулинарной радости лишать. Он молча выслушивал недельной давности новости с того света от пана Анджея, поддакивал ему как конформист, когда дело касалось болельщиков «Лехии» из Гданьска, а потом вытаскивал из сумки испещренные значками листы бумаги и начинал читать, ожидая своей тарелки с курицей. Он этим сразу отгораживался от пана Анджея и в каком-то смысле вызывал у того удивление. Следствием чего становилась двойная порция картошки и порезанные кусочками яблоки, которые добавлялись в сметану, помимо маринованного лука. Он раньше об этом не думал, но теперь, по горячим следам утреннего разговора с главным врачом, Ему в голову вдруг пришла мысль, что мировоззрение пана Анджея могло быть не результатом отсутствия высшего образования, что с гордостью всегда подчеркивал сам пан Анджей, а результатом серьезного и продолжительного кислородного голодания…
