— Когда вчера утром Лоренция прибежала ко мне с известием о вашем пробуждении, то, прежде чем что-то сказать, она встала по стойке «смирно», отсалютовала мне и запела наш польский гимн. И я сразу все поняла. Мы с ней танцевали от радости, как дикие папуаски. Жаль, что вы этого не видели…
— А вам удобно сидеть в такой позе? Может, вы хотите прилечь? — вдруг спросила она.
— Нет, так хорошо. Очень хорошо. Лучше всего. Я хочу на вас смотреть, — ответил Он. — У вас очень красивые глаза. Я уже видел такие когда-то, очень похожие. Только не могу никак вспомнить, когда и у кого, — тихо добавил Он.
В ее взгляде Он заметил смущение. Она опустила глаза и некоторое время молчала.
— Потом Лоренция, — заговорила она наконец, — рассказала мне о той маленькой ссоре с доктором Маккорником из-за ваших глаз. Лоренция была ужасно напугана — она, конечно, не Маккорника боялась, потому что мы все тут прекрасно знаем, что он иногда бывает просто невыносимый, а она боялась за ваши глаза. Я сразу же позвонила Жайдену. Это врач-окулист и мой добрый приятель. Может быть, даже друг. Я немножко помогаю в магазине очков его жены. Ну, точнее, скорее они мне помогают, давая мне работу, но это уже другая история. Зоя, их дочка, родилась с пороком сердца. У нее не было перегородки между камерами. С таким недостатком рождается очень много детей. Я сама с такой же дырой в сердце родилась. И у большинства младенцев эта дыра сама собой зарастает. А у Зои не заросло. У нее дырка была слишком большая. И когда ей было три года, ей пришлось делать у нас операцию. Я за ней ухаживала все три месяца, что она пролежала у нас в клинике. У нее были страшные осложнения после операции. Она еле-еле выжила. Так я и познакомилась с родителями Зои. И когда я рассказала Жайдену о вашем случае, он сразу же велел мне ехать за этими очками.
— Это, кстати, вам подарок, — добавила она. — Не от меня — от Жайдена. Ему все кажется, что их дочка выжила главным образом благодаря мне. Хотя на самом деле это не так. И он теперь помогает всем, кто из Польши…
Она молча разглядывала Его руки и продолжала:
— Трудно жить с невыраженной благодарностью. Даже труднее, чем с неисповеданным грехом. Я так думаю. Жайден всю свою благодарность направил на меня. И ее выражает как может. Так что вам не надо отдавать мне никаких денег.
— Я хочу, чтобы вы это знали, — тихо закончила она.
— А теперь я вам должна сказать что-то важное. Очень важное… — теперь она говорила шепотом.
Выражение лица у нее моментально стало серьезным. Он заметил беспокойство в ее глазах. Она выпрямилась на стуле, сложила руки на коленях и молчала, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, голос ее звучал иначе:
— Когда я вернулась с этими очками для вас, я… сделала кое-что, чего делать не должна была. Если честно, Маккорник должен меня за это с работы выгнать, и ни один суд, даже голландский, который всегда на стороне уволенных, мне не поможет. А касается это вас. Если это всплывет, то только вы можете что-то изменить и мне как-то помочь…
Он смотрел на нее, ничего не понимая. Что же такого ужасного могла сделать эта женщина, от которой Он пока не видел ничего, кроме бескорыстной заботы и внимания?
— Я? Да это просто невозможно! Вы на меня только взгляните. Я же не могу помочь никому, даже себе. Если бы не люди, которые мне подкладывают под задницу судно, — я бы писал, как младенец, либо в постель, либо в памперс! — ответил Он с изумлением.
— Точно, кстати, вот я растяпа! — воскликнула она.
— Лоренция же мне сказала, что вынула вам катетер! Как хорошо, что вы мне напомнили. Итак, дать вам судно или вы…
Видя Его смущение и стыд, она не закончила. Схватила обе Его руки и, глядя Ему прямо в глаза, произнесла:
— Чего вы стыдитесь больше? Того, что я засуну вам под одеяло пустое судно — или того, что я выну из-под одеяла полное? А может быть, вас пугает вид памперса? Почему мужчины так этого стыдятся? Женщины вот не делают из этого проблем. Никаких! До сих пор помню, как наша преподавательница в Польше, в медицинском лицее, по этому поводу советовала нам, молодым девчонкам, которые решили стать в будущем медсестрами: «Вы напомните им, этим героям, — говорила она, — что сам Иисус тоже пи́сал с самого своего рождения, так же как и его пресвятая мама».
— И еще, — добавила она, помолчав. — Когда у меня были дежурства в вашем отделении, то бывало, что я заменяла Лоренцию. И меняя иголку катетера, я брала в руку ваш пенис и часто весьма внимательно его разглядывала, чтобы не пропустить начинающуюся инфекцию. А еще я нюхала вашу мочу, потому что ее неестественный запах — один из первых признаков той самой инфекции. Вы, правда, этого не знали — но для меня это ничего «такого» не означало. Беспомощность, а вы ведь были совсем беспомощный, — это так же нормально, как мощь и сила. Все детство, до определенного момента, это период совершенной беспомощности. Вы же это понимаете, правда?
— Так что? Вам дать судно или вы хотите памперс? Или будете дальше стесняться? — спросила она, улыбаясь Ему.
