— Как-то раз наша Лоренция меня попросила, у нее бывают такие чудны́е идеи, чтобы я пришла к вам ночью и пела около вашей постели. Спросила меня, какие песни поляков больше всего волнуют и трогают и какие я вообще знаю. Сказала, что если я тут, у вашей постели, начну какую-нибудь такую песню трогательную петь, то вы поймете, что пришло время просыпаться. Так она считала. Что звуковые волны через ваше ухо дойдут до мозга и разбудят волны мозговые и у вас там в мозгу все встанет на свои места. А волны любимых песен, по ее мнению, имеют самую большую силу. Вот так наша Лоренция обосновывала свой план. Утверждала, что если бы Сезушка, эта их знаменитая певица, у нее на похоронах запела — так она бы из гроба встала. Лоренция за все хваталась, чтобы вас из комы вытащить. Абсолютно за все. Это больше для практики какой-нибудь знахарки подошло бы, чем для клиники, но я не смогла Лоренции отказать. Подумала, что поляки во время гимна сильно волнуются и еще — когда поют рождественские песни. И вот мы, как идиотки, однажды летней ночью запустили на компьютере у вас в палате музыку — и я начала петь. Сначала «Мазурку Домбровского»[32]. Причем мне пришлось ее выучить сначала целиком, а то я помнила только первые два куплета. Я целый «Марш» вам спела. Первый раз в жизни пела целый и по памяти. С самого начала и до конца, включая текст о заплаканном отце и барабанах. Можете мне поверить. И даже немножко похрипела. Сначала от непонятного волнения, а потом от смеха. Вы только представьте себе весь этот сюрреализм. Вы, значит, подключенный ко всем этим приборам, лежите в пижаме на постели, в глубокой коме. Я взволнованно вою, фальшивя: «Еще Польша…», Лоренция, которая понятия не имеет, о чем я пою, стоит, однако, вытянувшись в струнку, рядом со мной, потому что она же знает, что это гимн и нужно проявить уважение, электрокардиограф пищит, помпа, соединенная с вашим катетером, работает, как будто вздыхает, отправляя ваши пописы в пластиковый мешок, свисающий с постели. А я при всем этом вывожу: «Мы еще живы». Сцена просто для какого-нибудь авангардного театра! А потом я перехожу на «Баю-бай, Иисусик», тоже все куплеты, а заканчиваю «В яслях лежит» — до последней строчки! А Лоренция при этом напевает что-то совсем другое. И все это — посреди ночи, жаркой июльской ночи. Не хватало только запаха елки, борща с ушками и облатки, чтобы мы с вами могли ее преломить после вашего пробуждения. Но не помогло — ни гимн не помог, ни колядки… Так вы и спали дальше. Но зато я теперь польский гимн знаю весь!
— Может, вам еще водички налить? — спросила она после минутного молчания.
— Если хотите, я могу вам почитать газету. Мне хочется еще у вас побыть, — добавила она тихо. — Можно?
Он смотрел на нее, стараясь не показывать волнения. Картина пения польского гимна и польских коляд, чтобы Его разбудить, в голландской клинике была действительно сюрреалистичной по сути своей. Но для Него в то же время по-своему реалистична, прекрасна в своем проявлении человеческой доброты. Женщина, совершенно Ему чужая, подарила столько доброты этим ночным спектаклем! Почему? Из-за дружбы с другой женщиной? Из-за того, что они из одного народа? Из-за любопытства? Он поднес ее руку к губам и, улыбаясь, спросил:
— А вы хотели бы почитать мне вслух?
— Пожалуйста, ничего мне не читайте, — шепнул Он через мгновение.
— Я сам не понимаю, почему, — признался Он, — но меня не интересует мир из газет. Наверно, со временем интерес вернется, но сейчас мне на этот газетный мир совершенно плевать. Мне вообще неинтересно, что там случилось за эти шесть месяцев, пока я спал. Что в Польше, что в Германии, что где угодно в другом месте. Я слишком много читал об этом мире и слишком мало слушал людей, которые были рядом со мной. Пожалуйста, не уходите.
— Если, конечно, вам не надо уйти, — добавил Он, заглядывая ей в глаза.
Она сунула Ему в руки заново наполненный водой стакан. Встала, исчезнув на секунду в темноте комнаты. Потом вернулась. Открепила пустой флакон капельницы и заменила его полным.
— Вы не слушали? А что так? Я знаю, что вы умеете слушать, как никто другой… — сказала она, наклоняясь над Его рукой, чтобы поправить иглу в Его вене. Взяла лежащую у Него в ногах дощечку с листочком. Рукав ее халата задрался, и Он увидел шрам на запястье ее левой руки.
— Я вот тут написала, что утром вам должны заменить канюлю. Эта у вас уже два срока отслужила, слишком долго. Вы им утром напомните… — говорила она, что-то записывая на листок.
Потом она наклонилась к Нему, укрыла Его одеялом и достала из кармана халата рацию, нажав на какую-то кнопочку, и объяснила:
— Я ее выключила, когда к вам шла. А теперь включаю, а то вдруг будут срочные вызовы. Так что вы не пугайтесь, если вдруг услышите писк и вибрацию. Тогда мне нужно будет от вас убежать.
Она немного приподняла изголовье Его постели, придвинула стул как можно ближе, поставила локти на матрас и, подперев ладонями подбородок, глядя Ему в глаза, сказала:
