— Это было странное время в моей жизни, — продолжала она. — Мне было тридцать шесть лет, и я была одинока. При этом я не была так называемой «одиночкой по собственной воле». Нет, это не для меня, девочки из деревни. Я вообще думаю, что это «одиночество по собственной воле» — очень удобное, но фальшивое прикрытие для неудачливых женщин из Варшавы да и других, не только польских, больших городов. Просто мне не удалось встретить ни одного подходящего мужчины. Все, кого я встречала, были либо бывшие мужчины других женщин, разочаровавшиеся и разочаровавшие, либо совсем уж никудышные, что называется — с распродажи. А вы ведь знаете, наверно, что Быдгощ совсем не такой уж маленький город. А ведь у меня при этом не было таких уж высоких требований. Он должен был иметь чувство юмора, быть чутким, уважать меня и любить свою работу. А если бы к этому добавить еще сексуальность — то я бы точно пошла свечку ставить в церковь на радостях. Кроме врачей, которые от скуки хотели «трахнуть» на ночном дежурстве достаточно симпатичную медсестру, мне попадались, вне больницы, совсем уж скучные мужчины, которые не уважали женщин и даже если имели работу — то временную. Чуткими были. Даже очень. А как же. Но только по отношению к самим себе. Я не претендую на звание высокообразованной женщины — для некоторых медсестра ничем не отличается от санитарки. При этом я не хочу обидеть санитарок, потому что уважение ведь не должно зависеть от того, есть у тебя диплом или нет. Но я хотела тогда — и хотела бы сейчас, чтобы мой мужчина был умнее меня. Такой вот пережиток патриархата, а может быть — из-за примера отца перед глазами. Он был очень умный, а моя мать — очень глупая. Что совсем ничего не значит. Моя мать была глупа по другой причине, не потому, что плохо в школе училась. Самая ужасная глупость — это неспособность к эмпатии. А моя мать даже не знала, что это за слово такое — эмпатия. Образованные мужчины часто бывают счастливы в браке с портнихами и парикмахершами. Не каждая жена должна читать Шопенгауэра. И наоборот. Я была готова полюбить бородатого дровосека. Пусть бы он рубил деревья и пилил на нашей поляне. И ему совсем не нужно было понимать Сартра. Я его сама не понимаю…
— Но таких дровосеков мне не попадалось, — вздохнула она, — ни в пролетарском Быдгоще, ни в интеллектуальной и блестящей Торуни. Что вызывало панический страх у моей матери, которая исправно снабжала меня своими кретинскими советами типа: «Ну посмотри только, все твои подружки уже замужем, даже самые уродливые уже ходят с колясками, поспеши, а то никого себе не найдешь!» или «вот когда у тебя уже будет муж, тогда можешь искать себе любовника для любви»! Это моя собственная мать мне такое советовала! Женщина, которая, когда я была маленькая, отвозила меня к своим подругам, чтобы иметь время и свободную квартиру и принимать там своих полюбовников. Это же надо быть лицемеркой без стыда и совести, ну или страдать деменцией крайней степени, чтобы такое сказать своей взрослой дочери! Но о деменции речь-то не шла — моя мать и сегодня имеет прекрасную память. Хотя поразительно избирательную.
Она замолкла и дрожащими руками ухватилась за рацию, которая так и норовила выпасть у нее из ладони. Успокоившись немного, она продолжила:
— По мнению моей матери, я должна была иметь мужчину. Неважно, какого, хоть опилками набитого! Главное — он должен был быть. И если он есть, то я лучше тех несчастных девушек, у которых мужчины нет. Потому что для моей долбаной матушки мир устроен именно так. Мир глупых самок. А я в таком мире не хотела жить ни за какие коврижки! Я не хотела становиться одной из тех женщин, которые тратят свою, скажем так, молодость на кошмарных мужиков, тащат их за собой, с отвращением на них глядя, но не расстаются с ними. Потому что не хотят остаться одни, потому что «а что скажут» про их одиночество, неважно, осознанно выбранное или случайное, тетя Зося, которую испокон века унижает муж-пьяница, или наконец счастливо овдовевшая баба Марыся на очередных крестинах, свадьбе или похоронах.
