Сейчас в святилище не было службы. Разумеетя, огромное помещение не пустовало – оно никогда не пустовало, – но в нем было тихо. Вдалеке слышались голоса, слова молитв, шаги, но тихие, похожие на слабое эхо. Ления опустилась на колени рядом с Фолько д’Акорси и, следуя за его низким голосом, прочла одну из самых старых, самых простых молитв: именно ту, о которой она сама думала… ту, что обращают к Джаду, прося о милосердии для его детей в мире, который он сотворил. Она знала эту молитву с детства, читала ее вместе с матерью, когда ложилась вечером спать.
В ее жизни было мало милосердия. Как и в жизни ее матери и отца.
Или это слишком неблагодарная мысль? Посмотрите, где она сейчас. Посмотрите, где ее брат. Возможно, Джаду просто нужно было время или он решил не спешить?
Стоящий рядом Фолько сжимал в руках солнечный диск. Ления не носила такого диска. Она решила, что купит его сегодня, или, может быть, в Фериересе, и опять станет носить его на шее, как в детстве.
Они сегодня встретились с чем-то первобытным и непостижимым, она никогда не посмеет этого отрицать, кем бы ни было то чудовищное создание, которое убило белого оленя в тумане.
«Нам не полагалось находиться здесь и видеть это», – сказал тогда правитель Акорси.
Она не знала, прав ли он. И не надеялась когда-нибудь узнать.
Они вместе молились, а потом остались стоять на коленях, молча.
В этой тишине Лении Серрана внезапно показалось, что она слышит пение. Оно часто звучит в святилищах, неважно, идет служба или нет, но сейчас было иначе. Она не могла понять, откуда доносится голос, ей казалось, что он над ней, витает в воздухе и…
Невозможно было не слушать. Или пытаться не слушать. Точно так же, как невозможно было не видеть в том лесу. Или пытаться не видеть. Фолько ничем не показывал, что слышит то, что слышит она. Его глаза оставались закрытыми, он молча молился. Образованный, набожный, жестокий мужчина, подумала она. Противоречия их времени. Но кто-то же пел, женским голосом, в воздухе над ней, и Ления не могла –
Она подумала, что точно так же было недавно в тумане. Нечто почти увиденное. Нечто почти услышанное.
И она снова исчезла. Ребенок. Больше, чем ребенок.
Юная Леора Саккетти вырастет и превратится в женщину, которую многие добродетельные и могущественные люди будут очень уважать – задолго до конца ее долгой жизни – за ее мудрость и сострадание и за ее преданность богу.
В огромном святилище Мачеры Ления Серрана думала о тех дарах, которые она получила этой весной, в том числе о невозможной потусторонней связи с девочкой из Бискио. И ей только что позволили увидеть мельком еще кое-что из потустороннего мира. И почти услышать что-то сейчас. Почти. Станет ли это ее жизнью? Ее судьбой? Или…
– Нам не всегда нужно понимать. – Она произнесла это вслух.
Фолько повернул голову и посмотрел на нее своим единственным глазом. Приглушенный свет, тихое святилище. Снова шаги в отдалении. Кто-то молится слева от них.
– Нелегкая для меня мысль, – наконец сказал он. – Моя натура такова, что мне необходимо понимать. Но, думаю, вы правы. – Он встал. – Я должен сделать еще кое-что, я всегда делаю это, когда оказываюсь здесь, потом мы можем идти. И мы должны завтра уехать.
Она тоже встала:
– Подальше от дворца Мачеры или от того леса?
Он лукаво улыбнулся; Ления подумала, что теперь он чуть больше похож на себя самого. И поняла, что она тоже.
– И там, и там свои опасности.
– Вы слышали… слышали, как кто-то пел? – спросила она. – Только что?
– Не слышал. А вы слышали?
Она кивнула. Этого она тоже не посмела бы отрицать. Но он больше не задавал ей вопросов.
Дело, о котором он говорил, заключалось в том, чтобы зажечь свечу перед солнечным диском в самой большой из боковых капелл. Ления не прошла вслед за ним за ограждение. Внутри капеллы стояли каменные гробницы с вырезанными на них именами, которых она не могла разглядеть. Две статуи высоких мужчин в доспехах. Очень большая фреска на одной из боковых стен. Ления видела ее с того места, где стояла. Женщина на коне. У нее были распущенные рыжие волосы, в руке она держала меч. Вероятно, это работа прославленного художника, подумала Ления, учитывая то, где они находятся, но прожитая ею жизнь не научила ее понимать живопись и разбираться в художниках. Одно из многих подобных ограничений. Как лошади. Или, может быть, счастье.
