Для некоторых людей реальность изгнания, каждый рассвет, сумерки, наступление ночи, напоминающие им о том, что они навсегда покинули родину – лишились корней, дома, чужие в новой стране, зависят от чужого милосердия, – становится невыносимой.
Продолжение жизни порой зависит от того, достигнешь ли ты или будешь вынужден достичь того момента, когда осознаешь эту невыносимость.
Последствия того, что тебя насильно выдворили из дома, который разграбили, могут накатывать снова и снова, подобно волнам морского прибоя, накатывающим на скалы. Снова и снова, внутри мужчины, или женщины, или ребенка, пока он растет где-то в другом месте, но никогда не дома, только вдали от него.
Если такова наша судьба, мы можем терпеть ее до тех пор, пока не происходит нечто значительное; а может, ничего драматичного и не происходит, но неожиданно терпеть становится уже невозможно, и тогда… тогда некоторые не выдерживают. Они больше не могут продолжать жить, выносить то, что стало их жизнью. Они разбиваются. Как морской прибой о скалы.
Дождь скучает по туче, падая в море.
С Лучино Конти, герцогом Серессы, главой Совета Двенадцати, человеком всеми уважаемым и всем внушающим страх, несколько лет назад случился ужасный удар. Из-за него, как ни печально, он уже не мог выполнять свои требующие больших усилий в неспокойные времена обязанности.
В частных беседах и на заседаниях Совета действующий герцог высказывал мнение, что разрушительные события могут быть благоприятными для торговли, если правильно оценивать их потенциал и последствия. Сересса, как он часто замечал, создала лучшую в мире сеть шпионов – и нуждалась в ней. Это также был город, где придумали фразу «Ради бога и торговли».
Во всяком случае, говорили, что эта фраза родилась здесь. Слухи не всегда бывают правдивыми, думал герцог Риччи, но часто они полезны. Или они могут быть опасными. Он надел очки и записал это. Записывать все вошло у него в привычку.
Герцог был слегка встревожен этим утром, что совсем на него не походило, но и письмо на его столе – он прочел его уже три раза, – и человек, которого скоро должны были проводить в его большую, более официальную приемную, давали повод для беспокойства.
– Вы хорошо с ним знакомы, не так ли? – спросил он молодого человека, стоявшего рядом с его столом. Больше в комнате никого не было.
– Я бы так не сказал. У нас и правда были деловые отношения несколько лет назад. Как вам известно.
– Да, как мне известно, иначе я бы не заговорил об этом.
Раздражительность также была не характерна для Риччи.
Гвиданио Черра, его советник, слегка улыбнулся. Он нечасто улыбался, а недавняя утрата сделала его еще более задумчивым и тихим, чем всегда. Риччи симпатизировал ему; и доверял (это не одно и то же). Он жалел молодого человека, но сейчас не время было об этом думать. Сейчас он нуждался в том, чтобы Черра проявил наблюдательность и сообразительность. Сересса нуждалась. И все же лукавая, понимающая улыбка его позабавила. И ободрила.
Данио – большинство людей пользовалось этим сокращенным именем, оно ему шло – был высоким, темноволосым, с большим носом, большими ушами и притягательными глазами. В последнее время он отрастил короткую бородку, как теперь было модно среди молодых серессцев. Он сказал только:
– Я бы никогда не взял на себя смелость делать предсказания насчет Фолько д’Акорси, господин. Он стал тем, кем стал, отчасти потому, что его поступки трудно предвидеть.
Риччи покачал головой.
