В жизни он закончил свой путь в Батиаре – обломок, выброшенный морем на берег к невежественным западным людям, которых возглавляет необразованный Верховный патриарх, недостойный ни этого титула, ни уважения. Совсем не похожий на их Восточного патриарха до падения Города. Человека, знакомством с которым Каллиник гордился и которого любил.
Падение. Оно так много изменило, так много разрушило.
В том числе жизнь Арсения Каллиника, хотя едва ли это имело большое значение.
Он повиновался приказу императора и вместе с матерью-императрицей на одном из последних кораблей покинул Сарантий. Прибыл сюда, в Родиас. Где, по крайней мере, были библиотеки и какие-то ученые. В том числе подобные ему, высланные, потерянные, уничтоженные – так же, как был уничтожен их мир.
С тех пор прошло больше четырех лет. В глубине души он понимал, что горечь жизни в изгнании никогда не пройдет. Горечь хлеба, испеченного иначе, иных молитвенных обрядов, иных изображений бога на полотнах, на куполах, на медальонах. Жизнь среди людей с такими незрелыми, легкомысленными представлениями о надлежащем поклонении святому Джаду. У него на родине в таких вещах разбирались. Они горячо обсуждали вопросы веры, со знанием и страстью.
Здесь говорят главным образом о том, какие вина самые лучшие, кто из командиров наемников самый могущественный, кто из художников-портретистов самый востребованный.
И о куртизанках. Они много говорят о куртизанках и проститутках.
Он понимает, задержавшись в этом странном месте, в эти мгновения после смерти, что часть его умерла, когда он оказался на чужбине после падения Сарантия.
Он пытался построить здесь жизнь. Принял покровительство Ансельми ди Вигано, довольно умного человека – для аристократа и жителя запада. Он трудился над собственными произведениями, несмотря на отсутствие своей библиотеки, а также над проектом ди Вигано, словарем ашаритского, тракезийского и киндатского языков, целью которого было помочь будущим ученым и читателям понимать священные, философские и медицинские тексты или великие тракезийские трагедии, написанные две тысячи лет назад. Произведения, дорогие его сердцу. Тому, что раньше было его сердцем. До изгнания. До смерти.
«Для совершенствования тех, кто придет за нами», – торжественно сказал тогда ди Вигано.
