Но перед смертью он прочел кое-какие напыщенные, невыносимые рассуждения этого фальшивого ученого, этого самовлюбленного, невежественного, бесчестного глупца: его размышления о страданиях и мучениях на чужбине среди варваров, о жестоком обращении и таких невыносимых страданиях.
Страдания! Он пробыл здесь меньше года, живет в роскошном дворце, а его единоверцы разрушили стены Сарантия, убили императора и Восточного патриарха, насадили их головы на копья, чтобы пронести их по горящим, разрушенным улицам среди умирающих людей, а потом выставить на стенах. И они вынудили отправиться в изгнание десятки тысяч мужчин и женщин. Больше! Больше, чем десятки тысяч!
И все же этот незрелый мужчина скулит и пишет небылицы о своей здешней жизни и высказывает мысли – всего нескольких страниц хватило, чтобы это увидеть, – о страданиях тех, кто живет в изгнании. И, наверное, хуже всего, ужаснее всего то, что, хотя мысли были лживыми, выражения, слова, текст свидетельствовали о… мастерстве. Он мог это определить, даже на языке ашаритов. Можно быть одновременно искусным и глупым. Каллиник всегда это утверждал!
Внезапно это переполнило чашу его терпения. Этого человека вызвали ко двору Верховного патриарха? Его ценит граф Ансельми? Он наслаждается вином, едой и шлюхами Родиаса, а сам изображает себя жертвой ужасных лишений?
Арсений Каллиник, охваченный тем, что сам он мог назвать лишь безумием, словно некий порочный герой тракезийской пьесы, наказанный богом, стоял несколько мгновений, слепо уставившись в стену. Затем взял рукопись со стола этого человека, отнес ее в свою комнату и сжег в очаге.
После чего взял нож, лежащий на его письменном столе, произнес молитвы по восточному обряду, призывая своего любимого, дающего поддержку, темноволосого, черноглазого, страдающего Джада, который каждую ночь сражается со злом ради своих детей, – и покончил со своей слишком горькой жизнью.
И, очевидно, по этой причине оказался здесь. Где бы это место ни было.
Сейчас он плыл. Все выше. Прочь.
Ему не следовало сжигать написанное другим человеком, думает он. Это был недостойный поступок. Ибн Русад очень молод, быть может, он еще вырастет. Люди иногда растут.
Он не должен был подчиняться приказу покинуть Сарантий. Чтобы оказаться так далеко от всего, что любил. Чтобы представлять себе пожары в захваченном Городе. Чтобы жить с этими воображаемыми картинами. С умирающими людьми. Людьми, которых он знал.
Он думает, что в целом прожил добродетельную жизнь.
