– Прежде, чем я тебе все расскажу, – хрипло начала Стич, вырывая его из мрака тревоги, – дай мне слово, что позволишь поговорить с мужем прежде, чем… примешь меры. Что бы ты ни чувствовал, что бы ни решил, ты отпустишь меня, и я уйду из этого кафе.
Он передернул плечами.
– Ты уйдешь, но…
– Но вернусь сама. После того, как поговорю с мужем. Мне незачем бежать и прятаться от тебя. Больше незачем. – Она надолго замолчала, рассматривая окурок в пепельнице. Грин не торопил. Он ждал. Снова вздохнув, Арабелла продолжила: – Мой рассказ снимет все твои вопросы и даже те, которые ты до сих пор не сформулировал. Надеюсь, ты меня поймешь. На прощение не рассчитываю.
– Извини, сейчас не самый лучший момент для душевных бесед.
Она перевела на него мутный взгляд.
– Другого времени у меня для тебя нет, Грин. Выбирай. Или ты слушаешь меня сейчас, или никогда не узнаешь правду.
Он вздернул бровь. Посмотрел на телефон, который не подавал признаков жизни. Активировал экран – пусто. Беззвучно выдохнул сквозь зубы. Выпил кофе и заставил себя расслабленно откинуться на спинку стула.
– Я слушаю.
Ее глаза блеснули за стеклами очков, только вот жизни в этом блеске почти не осталось – он отдавал лихорадкой, последней искрой уходящего смысла.
– Я работала на ЦРУ. Это сотрудничество началось давно. Двадцать пять лет назад. У меня была другая фамилия и другая жизнь. Я совершила ошибку, за которую они меня притянули. Заставили шпионить. Лет пятнадцать все было хорошо. Мне не приходилось передавать ничего, что могло бы навредить Тревербергу. Но потом ситуация изменилась. О моем предательстве узнали. И превратили меня в двойного агента. Много лет я думала, что та, вторая, сторона – это Интерпол. Или КГБ. Или кто-то еще, достаточно могущественный, чтобы играть в пятнашки на мировой арене. Со мной связывались так, как всегда связываются с агентами. Я почти привыкла к двойной, нет, тройной жизни. Но три года назад ЦРУ велели мне включиться в расследование, которое вел ты. А потом – любыми способами сблизиться с Арнольдом.
Она замолчала. Потушила сигарету, взяла новую. Все так же смотрела в окно, как будто там, за мутным стеклом, в городе, залитом дождем, был ответ на единственный вопрос, который ее мучил.
– И мы сблизились. Это было странно с учетом разницы в возрасте и всех прочих вводных, но мы поженились, и я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Вряд ли тебе это интересно, но это важно для меня. Я совершила самую популярную и непростительную ошибку агента под прикрытием – позволила себе забыться и посмотреть на Нахмана не как на объект исследований или часть задания, а как на человека. Счастье длилось недолго, потому что я получила второй приказ. Не от ЦРУ. От других. Это я подстроила твою аварию, Аксель.
Он выпрямился так резко, как будто внутри развернулась пружина. Ничего не сказал, даже руки в кулак не сжал. Но замер, изучая ее. Арабелла не меняла позы. Как будто это не она сейчас призналась в том, что, оказывается, не спасла его, а чуть не убила.
– Я, – кивнула Стич с мрачной решимостью. – Я знала, что ты поедешь туда. Я должна была тебя устранить. Или замедлить. Вывести из строя на полгода, пока те, вторые, силы разбираются в хаосе, к которому ты смог приблизиться… но я не смогла. На кону стояло все: моя жизнь, жизнь самого близкого в мире человека, ты. Все перемешалось, и я сделала то, что сделала. Мне нет оправданий. Но дай мне еще немного времени. И, может быть, ты поймешь. Ты хороший слушатель и не задал вопрос, чем таким меня зацепило ЦРУ, что двадцать пять лет своей жизни я продала им… Спасибо. Когда-то у меня была дочь. Из-за меня она впала в кому, когда мы находились в отпуске в Штатах. Ее нельзя перевезти, и нужно было оплачивать больничный уход. Они платили. Я работала. И предание этого сотрудничества огласке означало бы неминуемую смерть для Джоди. Но только сидя у твоей постели, я поняла, что на самом деле она уже умерла. Умерла тогда, двадцать пять лет назад, когда машина перевернулась. Умерла тогда, когда я села за руль, выпив вина. Я тянула ее существование двадцать пять лет, предавая себя, второго человека, которого смогла полюбить, и единственного напарника, с кем смогла сработаться. Она уже умерла. В то время как ты, потерянный в коме, отчаянно боролся за жизнь и рядом с тобой находилась женщина, которая, в свою очередь, из последних сил боролась за тебя. Не знаю, когда именно я поняла, что свернула не на ту дорожку. В тот момент, когда обнаружила тебя без сознания на той проклятой дороге, переломанного, но живого, или тогда, когда увидела, как самая известная стерва Треверберга сидит у твоей постели и поет тебе колыбельные, вытирая слезы. Прости. Я знаю, что ты еще много лет будешь восстанавливаться, а головные боли, скорее всего, никогда не пройдут. Мне нет оправданий. Я действовала исходя из навязанной мечты и давно должна была остановиться. Но не остановилась. Тогда – не смогла.
