На них пока не приклеены таблички. Но Фёдорову всё не давала покоя гнусная мыслишка — вот кто-то, ну, гипотетический Вася, например, сейчас ходит по бренной земле, живёт своей непримечательной жизнью, даже не подозревая, что стоит во дворе цеха памятник. Новенький, хорошо обработанный, из тёмного гранита или белого мрамора. Да неважно — какой. Главное — его, Васи, памятник.
И не ожидал Фёдоров, что настанет такой вроде приятный весенний день, когда мысль о Васе обернётся в несколько ином ключе.
Когда Фёдоров проходил по двору цеха, какой-то работяга сидел на штабеле из могильных плит и курил. Фёдоров бы и прошёл мимо, да только работяга возьми да ляпни:
— Вот, тебе приготовил уже.
Фёдоров резко остановился, чуть не поскользнувшись на весеннем льду.
— Это вы… мне сказали?
Работяга, криво улыбнувшись, сплюнул жёлтой табачной слюной. А Фёдоров обомлел, вглядываясь в его лицо. На первый взгляд вроде и обычное — щетинистое, с маленькими хитрыми глазками. Только вот глазки будто проникли в суть Фёдорова, всё видели. А нелепый широкий нос, чуть похожий на свиное рыло, добавлял сходство с неким нехорошим персонажем. Фёдоров невольно покосился за спину работяги, пытаясь получше разглядеть хвост, что нервно бил оземь. Но стоило закрыть глаза и вновь открыть — хвост пропал, а работяга ехидно ответил.
— А кому ж ещё? Тут разве есть кто, кроме нас двоих?
— Не понял. Что приготовили? — вопросил Фёдоров, чувствуя, как по спине пробежал совсем не весенний холодок.
— Памятник, знамо что! Смотреть будете? — Работяга подмигнул, его рот снова расплылся в улыбке, по подбородку побежала ниточка жёлтой слюны. Фёдорову сразу расхотелось обедать, зато сильно захотелось вернуться в институт, забиться в тишь кабинета и забыть о мерзком работяге и его памятниках.
— Я ничего… не заказывал, — пролепетал он.
— А заказывать и не надо. Это дело такое, сами знаете. Сегодня ходите, радуетесь солнышку, а завтра… — Работяга хитро покосился на одну из могильных плит. — Ну, будете смотреть?
Фёдоров сглотнул слюну.
— Вы меня с кем-то путаете, а если это шутка, то не смешная. — Он решительно отвернулся и пошёл в сторону столовой, стараясь идти быстрее, да вот только проклятый лёд не дал. Поскользнувшись, Фёдоров неуклюже упал на землю, локоть пронзила острая боль. Попытался было встать, но лишь засучил по льду ногами, словно придавленный жук. А затем шустро был поднят за шкирку. Воротник пальто затрещал, а перед лицом Фёдорова появились злые глазки. В нос винтом зашла вонь, да такая, будто работяга, что схватил его, недавно питался гнилым мясом.
— Ты мне тут не елозь, — злобно процедил работяга, кривя синие мёртвые губы. — Быстро принимай работу!
Фёдорова потащили за шкирку, будто нашкодившего кота. И вскоре перед глазами возникла табличка — серая, на фоне чёрного гранита, а на ней надпись:
«Фёдоров Арсений Иванович, 09.07.1972—04.03.2021.»
Дата смерти была завтрашней.
— Ты? — вопросил работяга, а Фёдоров был готов поклясться, что слышит, как разъярённо бьётся оземь мерзкий хвост.
— Я не понимаю… прошу, оставьте меня, я что-то должен сделать? — он полез в карман за кошельком. — Я денег дам, только отпустите.
— Ха! Денег! Вот же дурак.
Фёдоров почувствовал, как ему в руку всучили что-то мягкое. Хватка ослабла, и вскоре он смог рассмотреть пергамент, морщинистый, с синевой. Местами на этой странной бумаге проглядывали тёмные волоски.
— Это зачем? — пропищал он.
Работяга не ответил, зато руку Фёдорова пронзила боль. Он с изумлением смотрел, как острое лезвие взрезает ладонь, как хлещет тёплая кровь, как работяга макает в эту кровь перьевую ручку.
— Пиши! Я, такой-то такойтович такойтов отдаю свою душу в вечное пользование, тем самым отказываясь от памятника.
— Как понять, душу?! Я так… не могу… это же форменное…
— Пиши, либо забирай памятник. Либо живи, либо сдохни! Чего непонятного?! — заорал работяга.
Фёдоров писал. Перо неуклюже царапало кожу, работяга недовольно пыхтел.
— Быстрей уже!
Вскоре всё было готово, и Фёдоров почувствовал, как цепкие пальцы залезли ему в грудную клетку и будто перетряхнули его изнутри, вырвав что-то очень важное.
Затем его отпустили, и он, поникнув, пошёл куда-то. Не радовали его больше пение птиц и звуки капели, да синева неба.
— Зато памятник этот дурацкий тащить не пришлось, — шептал он.
Когда Сидоров выехал на мост, переднее правое колесо лопнуло. Машину резко повело в сторону, она стукнулась о столб, закрутилась волчком, выбрасывая водителя, и встала на пешеходной дорожке.
Сидоров приложился всем телом об асфальт — да так, что даже боли не чувствовал, лишь холод, который подобно раствору из бетономешалки медленно заливался во все поры, овладевая им.
Он попытался повернуть голову, чуть-чуть удалось. В тот же миг до его уха донесся шум шагов, он увидел подбежавшие брюки.
— Спокойно, я врач, — заявил подошедший, наклоняясь, но все не попадая в фокус зрения. — Как вы себя чувствуете? Расскажите, что болит, где, как?
