— Ко… го? — голос у следователя дал петуха, из извилин словно всё вынесло. Однако опомнился быстро — как горячим окатило: — Это вещдок или… — решимости хватило на пару секунд, дальше опять застрял.
— Это Кощей Бессмертный, птенчик Кощея, — раздельно и ласково пояснил Медоедов, даже не адвокатским, а учительским тоном, будто разговаривал с безнадёжным умственно-отсталым, — и лучше всего будет, если вы распорядитесь запереть его в кладовую для вещественных доказательств. Могу помочь, пока на нём цепь, он не вырвется.
Следователь настолько выпал из равновесия, что послушался адвоката. Позвал приставов. Кощей лязгал зубами, звенел чешуёй на груди, выкрикивал «кры-кшы-быгырскы», что адвокат истолковал как «кровушки богатырской», но его подняли, понесли, водворили в кладовку.
— За цепочку, за железное, — наставлял вдогонку Медоедов.
— Пройдёмте! — выпрямился Павел Андреевич, не в силах снести откровенного командирства поверх его головы.
— Да-да. Нам многое нужно выяснить. Кто яйцо инкубировал, хотя бы. Тут ведь достаточно несколько часов в руках или нагрудном кармане, дальше само.
— И вы тоже! — вскипел Подшивалов, тыча пальцем в сторону молодого Табашкина.
Открывал и закрывал двери, нашёл, наконец, пустой кабинет:
— Вы — сюда! А вы, — развернулся к адвокату, — за мной!
— Погодите, — убедительный, актёрский жест, — так не пойдёт. Нам с вами нужна, насколько я понимаю, мадмуазель Элеонора. И обязательно вместе с Олегом Платоновичем, это второй полюс, в его присутствии возможен взаиморазряд.
Подшиваловская квадратная челюсть отвисала всё более. Галиматья-то какая.
— Этот кабинет ваш? — и адвокат устремился в открытую дверь. — Руками не буду, не беспокойтесь. О-о, — донеслось от стола, — даже фрагменты волновода уцелели. Иголочки, попросту…
— Не сметь распоряжаться! — из последних силёнок сопротивлялся Подшивалов.
Здание областного святилища юриспруденции вдруг огласилось воем. Скрежетом. Надрывным нелюдским плачем. У следователя зачесалось внутри щёк — так зубы завибрировали. И коленки застучали друг о друга. А следом раздался молодой голос:
— Ростислав Мелентьич, вы где? Царапается, чудила!
Рыдания и взвывы приближались. Наконец в кабинет ввалился молодой Табашкин, порядком растерзанный, волоча за одежду бабу-ягу. Больше никак было не назвать. Только чёрно-пронзительные глаза и остались от мадмуазель Мальдред, да элегантный кардиган. И тот лопнул на спине, и в прореху лезли чёрные лохмотья, дыбясь горбом. Растрепались, посерели, встали жёстко волосы. Лицо прорезали морщины, подбородок и нос тянулись друг к другу как две половинки щипцов. Или клюва. Двигалась она вприпрыжку, руки жёлто-мумифицированной хваткой вцепились в полы кардигана, пытаясь вырвать материю из рук Табашкина.
Подшивалов шарахнулся, даже Медоедов отпрянул. С треском рвущейся тряпки баба-яга выдралась из кардигана. Чёрный косматый горб развернулся в крылья. Размахом во весь кабинет.
— Каррр! — нависла над столом, застрочил пулемётной дробью клюв. Золотые осколки, в беспорядке валявшиеся на бумагах, исчезали с неуследимой скоростью. Медоедов успел выхватить смартфон. Щёлк, щёлк. Лицо, на глазах обраставшее исчерна-серой чешуёй, обернулось:
— Дррра! Дрррянь!
Грохнулась люстра, и сыплющийся звон её осколков перешёл в чудовищный и неприличный звук. Пфр-р-рхх! Словно невообразимо вонючая бомба лопнула в кабинете следователя. Заряд, извергнутый бывшей свидетельницей, почти весь пришёлся на Подшивалова. Дверь косо повисла на одной петле, раму вынесло вон, и, расправив чёрные крыла, страхолюдина взмыла в необъятный простор.
— Задержанная! Дверь! Сломалась! — охранник, не укарауливший мадмуазель Милдред, бежал по коридору. Его глазам предстал следователь, стоя на четвереньках ковырявшийся в изрядной куче гуано. Адвокат, обляпанный тою же субстанцией, отряхивался и подначивал лишь слегка пострадавшего клиента:
— Яйцо обязательно найдётся, обязательно, Олег Платон’ч, оно так просто не бьётся! Секретаря бы здешнюю поднапрячь, она много знает, пела-то как, ближе Мезени не слыхивал такого… Вот вам и Harpia phuria, подвид Mogolis! Чем там ваши эксперты — алмазом? И алмаз добудем, вскрыть-то придётся, волновод разрушить, энергоподпитку Кощееву, иначе его не уничтожить!
Проектировщик Фёдоров шёл в столовую, радуясь ранней весне. Капли задорно падали с крыш, птицы щебетали, солнце грело. Фёдоров наполнялся приятной негой в ожидании сытного обеда. Путь от института в столовую проходил через вполне обычную промзону: металлические туши ангаров, старые бетонные здания. Повсюду шныряли работяги, перетаскивая инструмент и заготовки. Институтскую столовую Фёдоров не жаловал за скудный и несвежий ассортимент, да и прогуляться любил на обеде, поднять настроение, отдохнуть от надоевшего монитора.
Одно место слегка тревожило его — цех по производству памятников.
Сами памятники лежали прямо во дворе, в ожидании… Фёдоров всегда ежился думая об этом.
«В ожидании кого-то?»
