Захлопали двери, понёсся топот. Опера на бегу выхватывали пистолеты. Костлявый опередил — вцепился в ногу. Рванул в клочки, брючину и кожу:
— Кра-бра-мца!
Как со стороны услышал свой истошный визг. Грянули выстрелы. Мимо! Нет, один попал — щелчок, костлявый отлетел в сторону, но вскочил. Пули его не брали.
Грохот. Мат. Костяное чучелко скакануло ещё раз, ещё один надсадный вопль. Впилось, рвануло, повалило одного из оперов. Подшивалов увидел: костяной воткнул в его руку все пальцы, кости — больше-то ничего не было. Ярко, тошнотворно красное мелькнуло, расплылось по рубашке, бурея, пролилось на пол лужицей. Костяной отцепился, упал возле, уткнулся мордой. Или что у него было вместо лица. Опер сумел встать. Баюкал одну руку другой. Рядом уже суетились, оттаскивали, оторвали клочок от шторы, перевязывали. У самого Подшивалова ногу резало и саднило, носок набух и прилип к телу, но как-то удалось отковылять в сторону.
Лужица на полу исчезла, а костяной встал — и бросилось в глаза: наглядно подрос. Железно больше полуметра рост, удлинились руки-ноги. Следующий прыжок достанет до него, Подшивалова, до его мягкого тела. Уже волокли столы из кабинетов, валили набок, строили баррикаду. Стать меньше, притулиться, забиться в щель!
— Кра-бра-мца! — опять прокаркало чудовище. Грубее, уже не кукольным писком. Было почти понятно. Понятно, что это боевой клич, крик терзания и насыщения.
— Крови добра молодца… — эхом повторили рядом, Подшивалов оглянулся. Секретарша облсуда. Глаза ввалены, две чёрные пропасти, полные ужаса. Щёки тоже ушли внутрь, губы истончились, нос заострился. Шагнула вперёд с визгом, еле разобрать можно было:
— Уйди-и-и!
Скелет выпрямился, опять с несносным скрипом разверзся рот — и оглушительный свист. Подшивалова отбросило, он налетел спиной на мягкое, заорал неслышно — так заложило уши. Только тут понял, что пятился задом. Свист оборвался. Подшивалова трясли и спрашивали:
— Вы очень заняты? К вам гражданин Табашкин!
— А-а-а! — только и вырвалось заполошно.
— Что ж вы по телефону-то никак?
— А-а-а… — горло уже сипело, звук кончился.
— То есть Медоедов, — продолжал охранник.
— Срочно! Сюда! — губы у Павла Андреевича прыгали, слова скакали горошинами. Приведут — скормить этому чучелку. Секретаршу оно не жрёт. Она не молодец. Дама.
Скелет прыгал на полу, вскакивал на поваленные столы, копыта звонко грохали о плитку, которой был выстелен коридор. Вскрикивал. Даже пытался петь. Секретарша стояла перед ним в паре метров, её очевидно колотило, пригибало, однако она не двигалась с места. Иногда дрожливо вторила дикому голосу костяного чудища:
доносилось до Подшивалова.
Прошла вечность, когда снизу наконец затопали человеческие шаги. Охранник, за ним молодой парень в офисном костюме, но без галстука, и деятель постарше, залысины, чёрные обвислые усы. Не без злорадства следователь увидел, как перекосились ужасом лица всех троих. Первым опомнился молодой:
— Яйцо! Из яйца?
Секретарша обернулась, и тут же скелет прыгнул. Вцепился в пожилого, флегматичного охранника. Рухнули оба. Охранник завопил:
— Твою ма-а-а-а… — дальше уж было не разобрать, слов не было вообще, только нарастающей высоты ор, больше похожий на голос электромотора, нежели человека. Скелет чавкал. Руки и ноги удлинялись на глазах. Черноусый скривился и сам себя с отчаянным «мм-э-эх!» ударил кулаком в щёку. Ещё пуще скосоротилась физиономия. Рылся по карманам. Выплюнул что-то в ладонь — багрово-бурое, растопырил пальцы, сощурил разбойно один левый глаз:
— Ать!
Оттянул и отпустил нечто упругое. Подшивалов услышал еле-елешный струнный звук. Скорее ощутил нутром, чем слухом — свист полёта. Дзок! Что-то твёрдое ударило в пустое железо, и костяной страхолюд рухнул на неподвижное тело охранника.
— Вяжи! — почти в один голос воскликнули молодой офисный Табашкин и черноусый Медоедов, уже сдиравший с себя галстук. Перемазанная кровью его физиономия была озарена победой. Скрутили скелету руки.
— Цепу, цепу давай!
Молодой тоже охлопал карманы. Возникли карманные часы на цепочке. Цепочка с лязгом захлестнула кости ног чудовища.
— Пфу-у-ух… — пропыхтел Медоедов, как теряющий газ праздничный шарик.
— С… серебряная… ц-цепочка… — ни к кому не обращаясь, выдохнул и молодой Табашкин. — Н-неразрывная… для.
— Для… к-кого? — переспросил Подшивалов.
Уродец-скелет дёргался на полу. Длины в нём было уже больше метра. Колотил копытами по плиткам, рычал. Но лишь извивался на месте. Люди приходили в себя. Кто-то вызывал скорую. Пострадавший опер, гулко булькая, пил из горлышка графина, вынесенного доброхотами. Пожилого охранника перевязывали.
— Кто это было? — Подшивалов почти владел голосом. — И чем вы его?
— Зубом. Собственным. Давно шатался, доктора этого не лечат, — Медоедов оттирал испачканный подбородок большим клетчатым носовым платком, — а Кощея зуб человечий хотя бы кратковременно оглушает.
