Там было почти светло. Но не кровяным отсветом костра, а словно бы дрожал электрический синеватый отблеск. Висел над полом сам по себе, ни на что не опираясь. От него тянуло жаром. Между двух огней!
Ноги подогнулись сами. Рухнул на пол, больно расшиб коленки. Головой попал в мягкое.
И тут же на него рухнул кто-то ещё. Живой.
— На-ж-г-рался и др-р-рыхнет! А мы надр-ры… Ик!
«Ик» вырвался у того, живого, от ужаса. То, во что влетел макушкой Малёхин, схватило его за загривок и теперь поднималось. Синий свет набирал мощь. Потрескивало. Малёхин взвопил петухом.
— Р-р-ра-а-а! — грянуло над головой.
Малёхин заизвивался уклейкой на крючке. Шею жгло, волосы стояли дыбом, вокруг головы трещало и несло горелым. Ещё чуть — и лопнет сердце.
— Попрошу без рук! — Сам себя не услышал.
Но сверху отдалось эхом:
— …ква?
Не головным, а спинным мозгом, печёнками угадал интонацию вопроса. Вопрос… Колебание врага — половина победы!
— Хенде хох!
Хватка на загривке разжалась. Малёхин рухнул и взвыл — сбитые коленки пронзило болью. Но сумел подняться и заорать громче прежнего:
— Хенде хох! Гитлер капут!
Синий призрак поднял бесплотно сияющую руку, словно намеревался почесать в затылке.
Пока медлит — вон, подальше!
Артур Михайлович метнулся наружу и тут же врезался в кого-то. Тёплым и мокрым ляпнуло по лицу. Вцепился намертво, как защёлкнул объятие. Тряс, ломал противника, пока не разглядел на нём покрывало дядюшки.
— Ы-ы-ы! — вырвалось истошное.
Всей прибывшей со страху силёнкой навалился, затолкал в гроб. Руки ощутили, словно без участия извилин: пусто. Значит, мёртвого — туда…
Но тут же в голову как стрельнуло: дядюшка-то должен ведь написать бумагу, спирит обещал. А для этого надобно, видимо, ожить. И ожил…
Значит: отставить панику. Всё идёт по плану.
— Дядя… гм… простите, я просто хотел, чтобы вы сели поудобнее…
Вышло сипло — сорвал голос.
— Гы… — ответили из покрывала. — На Чижика орал, что ль? Чисто Гитлер, мы тут за него вкалывай, а он дрыхнет…
Звяк-бряк-звяк — залязгало сзади. Свистнуло-провыло коротко и незвонко, ведьмовским контральто — и в доски гроба вонзилось железо: топор вроде кухонного секача для капусты, с навершьем-пикой. Красные языки пламени мызнули в стороны, точно припугнувшись. Синий морок дрожал в глазах, лицо дяди лиловело незнакомыми тенями.
Дядя подскочил, вывернувшись из рук.
И только тут увидел Артур Михайлович: это не дядя!
Отпрянул.
А незнакомец заорал:
— А-а! Мати-заступница! Чижик, прости, ей-бо, не со зла!
— Дак московской? — раздался густой бас. — Чего было свейскую суматоху городить?
Поросёнком заверещал малёхинский сосед, выскочил из гроба. Но тут же упал, запутавшись в покрывале.
Малёхина взбросило на ноги, лишь смутно мелькнуло в голове: не дать сбежать, жульё. Пусть оно само и расхлёбывает. Не меня секачом, не меня!
Рванул крикуна с земли за одёжки:
— Это твой Чижик? Стоять оба! Смир-р-на!
Получилось почти как у кавторанга с военно-морской кафедры.
— Сильно хмельное, — уважительно сказал синий, выпив кружку болгарского креплёного «Медвежья кровь». — Вечного покою дяде твоему.
Синим он давно уже не был. Как только прекратился коронный разряд, так и перестал.
— Волоса дыбом, — пояснил. И зыркнул неприязненно на помощников спирита.
Того след простыл, но трое полусидели рядком, связанные одной верёвкой, на которой сами и тащили гроб. Давешний сторож — с краю. Один конец верёвки был прикручен к двери избушки, из которой явился нежданный знакомец.
Дядя был на месте, прибран — и пребывал в состоянии того самого вечного покоя, из коего никаким спиритизмом не вытащишь. Адская смола при ближайшем рассмотрении оказавшаяся резино-битумной мастикой. Она догорела, запах и тот уже выветрился. В небе вызвездило, полная луна серебрила округу, однако не проливала света.
Кто ж это такой, категорически не вписывающийся в науку? По-русски говорит вполне понятно, вино пьёт так вкусно, как сам Артур Михайлович сроду не пивал. Откуда взялся — ответил уверенно: с Лунёвщины.
И в то же время хлопнуть его по плечу не получилось: рука прошла насквозь, да таким холодом обдало — бррр.
— А напишешь мне бумагу? — решился Малёхин приступить к самому главному.
— Какую бумагу, господине! Достогнать надобно молодчика-то, потревожива мене!
Постсоветский инженер был только «за».
Новый помощник единолично погрузил гроб обратно в прицеп и взгромоздился рядом, пояснив:
— Не сяду в безлошадны дровни-то. Не папёжник чай, не стригольник…
В серебристо-белых столбах лунного света, в ярко-чёрных тенях меж столбами доехали до давешнего проулка. Кованый парусник и непонятные иероглифы вокруг сияли синевато — по этому мреющему дрожанию и узнал Малёхин место: похоже было, что сами светились, изнутри, из металла, в не отражали луну.
Спутник соскочил с прицепа. «Не зашаталось», — со смятением стрельнула мыслишка в малёхинской голове. Нету массы. А тот топор как же?..
Прыгающие мысли прервал лязг. Дюжий молодец колотил обухом своего оружия в ворота.
— Отпирай, скалдырник!
Послушали, пока утихло эхо. Ни звука больше, ни шевеления.
Снова — дынн-дзынн-дадах!
— Знаю, дома ты, немец поганый!..
