С третьего приступа ворота рухнули.
Подхваченный неведомой силой Малёхин вскочил с сиденья и устремился за вооружённым товарищем, слыша лишь топот своих ног и грохот своего сердца: тот двигался совершенно бесшумно, пока не принимал решения пошуметь.
Крыльцо. Дверь. Она уступила легче чем ворота. Кажется, спутник даже насквозь её прошёл.
Откуда-то из недр дома послышалось скулящее подвыванье.
Торжествующий клич слился с грохотом и треском: рухнуло, расседаясь, что-то деревянное. Оказалось, дверь в кабинет. И тотчас вокруг вспыхнуло невыносимо ярко, зажглись разом все свечи во всех шандалах, и взору бывшего советского инженера предстал хозяин в ожерелье из головок чеснока, в железном шлеме самого киношного пошиба, со спускающимся на глаза куском кольчуги, с толстой, явно рукописной книгой в руках.
Рот раззявлен — бормочет что-то без голоса, одними лиловыми скосоротившимися губами.
— Стой! — закричал Малёхин, видя, что спутник уже занёс свою алебарду для удара, и понимая, что удар будет смертельным. Вцепился в древко, в середину. — Ему ж ещё бумагу писать!
Теперь было видно, что у спутника нет тела в медицинском понимании этого слова — лишь синее сияние. Смешиваясь с жёлтым отблеском свечей, оно давало волны зелёного, бежавшие снизу, от ног к голове. За ними мчались золотые огоньки, и снова синее затапливало весь очерк фигуры.
Спирит Вальдемар, зажмурясь, всё мямлил беззвучно. Ему было не до этого великолепия.
— Вальдемар, чтоб тебя! — продолжал Малёхин, борясь с товарищем, который изо всех немалых сил тянул на себя древко оружия, пытаясь высвободить его. — Он же в сам-деле убьёт! А мне дядю хоронить! Обещал — пиши! Деньги плачены…
Слово «деньги» будто пробудило Вальдемара.
Он дёрнулся, что-то прокричал, и синий мститель вырос под потолок комнаты. Малёхина взнесло на древке, как лоскут.
Руки разжались сами. Рухнул и, ещё падая, услышал петушиный крик.
Приземлился на четыре кости, в глазах искрануло от боли. А когда улеглось — увидел, что хозяин лежит навзничь, рядом алебарда нечеловеческих размеров, метра в три длиной и с метр лезвие.
Опомнился. Схватился за карманы. Ура, смартфон тут. Отщёлкал несколько кадров.
За окном светало. Набрал полицию.
— Ну зачем было уж так-то? — увещевательно усмехался в усы старлей. — Всех четверых пришлось в больницу… Зачем? Превышение. При таком оружии. Ну да, старинное, холодное… сами сдаёте, условие освобождения от ответственности… Но надо соизмерять!
— А эту, загсовскую-то? — настырничал Малёхин. — Ту, что про собственноручное? Сообщница или как?
— Следствие ответит, — флегматично хмыкнул старлей. — Кстати, схемку попрошу, точное расположение могилы гражданина Малёхина Неодима Прохоровича. Ах, не похоронили ещё? В прицепе лежит? Надо и с него показания взять, как-никак свидетель.
Микась сидел, пил квас и думал. Мысль шла всё больше туманная, но должна была вот-вот проясниться и где-то за грудиной уже начинала подниматься тягучая волна предвкушения.
— А что, таки ж хорош этот квас по Матрёнину рецепту! — гаркнула Праська и с грохотом поставила опустевшую чашку на стол. Посуда дружно подпрыгнула, мысль испуганной мышью метнулась в самый тёмный угол сознания: выманивай её теперь.
Взгляд Микася заледенел.
Праська отёрла рот тыльной стороной ладони и удовлетворённо крякнула. Налила добавки, отпила, почмокала губами. Взяла тряпку и щедрыми взмахами прошлась по столу. На Микася пахнуло запахом щей и вчерашних оладий; где-то в отдалении успокоительно мычала корова.
Микась задумался о вечном. Праська вспомнила про недопитый квас.
— Ох, и хорош, — обведя кухню победным взглядом, упёрлась им в Микася: — Хорош же квас по Матрёнину рецепту? Что молчишь?
— А чо говорить? Ты трындишь одно и то же каждый божий день уже лет тридцать!..
— Так ведь хорош же квас!..
— Неужели ты не можешь на мгновение забыть о своём проклятом квасе?! — взревел Микась. — Заткнись хоть раз, оглянись вокруг, послушай тишину!..
— Не, если он тебе не нравится — ты только скажи…
Слегка подвыв от бессилья, Микась метнулся в сени, откуда воротился озверелый и с большим колуном.
— Ой, мамочки, — всполошилась Праська, — Ой, что же это деется!.. — И загорланила в окно: — Помогите, люди добрые! Убивают прям средь бела дня!..
Крик оборвался; притихшее село внимало.
Неделю Микась наслаждался тишиной и думал о вечном. Соседские бабы обходили его дом далёкой стороной, вечерами без устали пересказывая, как Микась Зарянов свою бабу топором зарубил… опять. Мужики тоже не шибко беспокоили. И лишь коровы мычали как прежде, ничуть не заботясь о соседских делах. Мысли осмелели и бегали вольготно, никуда не прячась. Наступила благодать.
А потом Микась заскучал. Мысль пошла беспокойная и все больше портила сон, очень не хватало Праськиного баса. Запах щей выветрился, в кухне стало тоскливо. Иногда Микась забывался и начинал прислушиваться, не гремят ли на ближних мостках шаги супружницы, потом вспоминал и испускал протяжный вздох.
