Он рассказывал мне про своих школьных друзей: Морриса, Дэнни, Коннора, про них про всех. Когда он рассказывал мне о них, делился связанными с ними историями, я поняла, что делает он это не для того, чтобы вспомнить, а доказывает себе, что он – часть историй, которые он рассказывал, доказывает, что он в них встраивается.
И наш случай ничем не отличался.
«Я тебя увидел… и у меня возникло такое ощущение, будто я что-то выиграл», – сказал он.
Я высвободила пальцы из его руки, когда его слова словно дрелью просверливали дыру у меня в черепе.
Я – приз, который нужно выиграть.
Картер говорил, что я точно так же думаю про Джейса.
Он ошибался.
На протяжении нескольких месяцев я сомневалась, достаточно ли хороша для него. Я позволила своей влюбленности, увлечению и эгоизму заполнить то место, которое в моем мозгу занимала неуверенность. Какое-то время это работало, пока я не осознала, что каждый романтический момент, каждый поцелуй, каждое занятие любовью было проекцией того, что я хотела от Джейса, а не тем, что он представлял на самом деле.
Но я?
Я была ничем не лучше, чем гигантский плюшевый медведь в первоклассной карнавальной игре.
Каждый шаг к выходу был победой, которая мне требовалась. Один шаг от него. Один шаг к моей новой жизни.
Это жалило больше, чем что-либо, что я когда-либо испытывала.
Это жгло сильнее, чем любой из вариантов разбитого сердца.
Я не могла объяснить почему, что в нем было такого.
Я оплакивала потерю его до того, как его не стало.
Все импульсивные части меня, которые на протяжении многих лет управляли мной, умоляли меня повернуться, броситься к нему в объятия и разобрать по косточкам значение любви.
Но вместо этого я обвила пальцами холодную дверную ручку и в последний раз встретилась с ним взглядом.
– Обещания никогда много для тебя не значили, Джейс.
Я сидел рядом с Бакстером в его фотостудии и смывал лак для ногтей, который он попросил меня нанести для снимка.
– Выглядит хорошо, – между делом бросил он, перенося треногу в центр помещения. – Я не знаю, почему ты всегда его смываешь.
– А я не знаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы я его наносил. – Я вытянул пальцы вперед. – Потом всегда остаются черные следы.
Он засмеялся так, что у него затряслась грудь.
– Красота – это боль.
Я проворчал нечто неразборчивое и посмотрел на бумаги на столе рядом со мной. Длинный список фамилий на страницах, все они имели какое-то отношение к потенциальным покупателям фотографий Бакстера.
Я схватил эти списки и стал просматривать в поисках знакомых. У Мел было несколько приятелей в модельном бизнесе. Иногда она писала их портреты и продавала Карсону, владельцу художественной галереи «Премия» и другу ее семьи.
Художественной галереи, в которую ходили мы с Блю.
Я тряхнул головой, чтобы отделаться от мысли, но помнил это так, словно мы ходили туда вчера.
Это было столько месяцев назад, тогда я к ней еще даже почти не прикасался, только очень невинно проводил по ее коже одним пальцем.
В то время я делал это, чтобы получить какую-то реакцию, и вплоть до этого дня я все еще гадаю, этого ли я хотел. Может, она всегда мне нравилась, может, никогда. В любом случае я думал об этих воспоминаниях с грустью и нежностью.
Все изменилось (и обострилось) после поездки в «Винтерс Лодж». Будто все более нежные чувства, которые я испытывал, не тронутые желаниями и похотью, унес гребаный ветер и у меня осталась нарастающая одержимость – желание ощущать ее кожу, но ничего под ней.
Наверное, я ненавидел себя за это, потому что у меня не было оснований возвращаться к ней. То, что у нас было… Это чувство на самом деле было таким глубоким? «Любовь» – слишком простое слово, чтобы бросать его так, как делал я только потому, что чувствовал, как Блю хочет его услышать. Словно одно это короткое слово из шести букв магически сотрет все плохое, что было в нас.
Мне казалось, что это был не конец, хотя ее последние слова оставили такую глубокую рану, что она мучила меня много дней. Брайс с Фон расстраивались, вероятно, потому, что Блю обрисовала Фон вкратце нашу ситуацию.
Как я предполагаю, общение происходило вот таким образом:
«Как ты все еще можешь с ним дружить?» – было сказано Брайсу, а Брайс, защищая меня, ответил: «Они и вместе-то не были, дорогая».
Он всегда ворует мои слова и выражения. Даже если у него и не очень хорошо получается их использовать.
Но моя уверенность ушла. Мои шутки ушли.
Блю сказала все правильно – это было грустно, но правильно. Я рассказал об этом Скотту, ожидая, что он возьмет мою сторону, но неправильно было предполагать, что мои братья это сделают.
Он просто согласился. Так что в конце концов я оказался ходячим, живущим, дышащим куском дерьма, который сломал уже сломленную девушку.
И у меня не было права себя жалеть.
Разве это не бред? Ну хотя бы чуть-чуть? Мне не может быть больно, потому что больно ей, потому что я принес ей боль?
