Я занял эту должность из чувства долга, чтобы поддержать свою семью; да и сам я беспокоился об этом не меньше. Вся моя личность была связана с работой оператором в Подразделении, где я чувствовал, что делаю что-то хорошее в мире. Но то, как меня унизили и выбросили на помойку при выходе в отставку, заставило меня задуматься, не являлось ли все это иллюзией. Однако по крайней мере, когда я находился за границей, обучая солдат сражаться, я знал, кто я есть и что я делаю.
Я был достаточно счастлив в Иордании и остался бы там, но примерно через год финансирование программы прекратилось, и я снова оказался в Штатах. Без работы и без дальнейших планов я чувствовал себя как никогда неудачником. На свою пенсию отставного сержант-майора я не мог содержать даже свою семью.
Можно сказать, что после Иордании я совсем опустился. Без армейской структуры, которая была единственной жизнью, которую я знал с подросткового возраста, я оказался потерян и испытывал боль как физическую, так и душевную.
Полдюжины операций на спине, шее и плече мало что сделали, чтобы облегчить боль; таблетки от депрессии и тревоги ничего не дали, чтобы разогнать демонов или избавиться от кошмаров. Моя служба оказалась фикцией. Я не мог поддерживать отношения ни с женщиной, ни с сыном. Я не чувствовал себя комфортно ни в собственной шкуре, ни даже в своей стране.
Мой моральный компас тоже съехал с катушек. Во время пребывания в Иордании у меня случился роман. Я, конечно, винил в этом Кристин, говоря себе, что она не способна дать мне то, что мне нужно. Позже я узнал от одной из ее бывших подруг, что Кристин призналась ей, что хотела бы, чтобы я нашел себе девушку и оставил ее в покое. Я был вынужден бросить ее за полмира и убедил себя, что все это потому, что она заставила меня чувствовать себя нелюбимым, чем и толкнула в объятия другой женщины.
Конечно, я не задумывался о том, что, возможно, это я сам не любил, что жизнь со мной и моими проблемами — это не то, ради чего она подписывала свидетельство о браке. После возвращения в Штаты из Иордании я несколько месяцев страдал, валялся без дела, пил, спал целыми днями и смотрел по ночам телевизор. Оглядываясь назад, я вижу, что сдался в борьбе за жизнь, с каждым днем понемногу умирая.
В конце концов я отчаялся найти любую помощь. Однако в армии мне сказали, что у меня нет посттравматического стрессового расстройства. То, как там это определили, — или, точнее сказать, как это диагностировал психиатр из Администрации по делам ветеранов, — звучало довольно странно и ничуть не научно.
Во время одной из поездок домой из Иордании я прошел медосмотр в Администрации по делам ветеранов. Предыдущее медицинское обследование выявило во мне лишь 10-процентную потерю трудоспособности из-за артрита в коленях. Я был, конечно, более нетрудоспособен, включая алкоголизм, и прошел еще один медосмотр.
На этот раз психиатр сказал мне, что у меня травматическое повреждение мозга, вызванное постоянным воздействием взрывов во время работы в качестве «проделывателя проходов». Это, по ее словам, и стало причиной моего алкоголизма, и она определила, что у меня 50-процентная потеря трудоспособности.
Однако «хорошей» новостью было то, что мои многочисленные проблемы не были вызваны посттравматическим стрессовым расстройством. Она объяснила, что поняла это по тому, как я ответил на один из вопросов анкеты по ПТСР. Опросник был вполне обычным: «Снятся ли вам кошмары?» «Видите ли вы что-то днем?» и так далее. Но именно этот вопрос поставил меня в тупик: «Вернулись бы вы назад?». То есть вернулся бы я на войну.
Я ответил, что не хочу возвращаться, но мог бы. Конечно, мог бы — из чувства верности, ради братьев по оружию, чтобы помочь другим. Это было то, чему я учился всю свою жизнь. Но я бы ужасно боялся этого и ненавидел бы каждый момент.
Но поскольку ответ был, что я
После нескольких месяцев безделья мне позвонил бывший сотрудник Подразделения и предложил работу. У него были контракты с правительством на подготовку рейнджеров, и он хотел, чтобы я стал инструктором, а также помог ему с новым «развлекательным» предприятием — обучением гражданских лиц быть «специальными операторами» и стрелять в «зомби». Этот человек не был одним из моих любимых коллег в Подразделении — фактически, его оттуда выгнали, — и я не испытывал восторга от обучения гражданских стрелять в «зомби», но, как я уже сказал, мне нужны были деньги.