Я задумался, как лучше всего совершить этот акт. Засунуть ствол в рот? Может, между глаз? А может, приставить к виску?
«Только не облажайся», — сказал я сам себе. Мне уже приходилось выслушивать всякие ужасы, как например, о парне, который пытался убить себя из дробовика, но пороховые газы, вырвавшиеся из ствола, опередив картечь, отбросили его голову назад, разнеся лицо, но оставив в живых. В других историях, где обсуждался вопрос о том, куда производить выстрел — в рот или в голову, — отмечались случаи, когда неудачно попавшая пуля оставляла стрелка вести растительное существование. Мне же не хотелось оказаться еще бóльшим бременем, если не сделать все правильно.
Оставлять записку я не собирался. Это будет мой последний акт эгоизма, поскольку пришел к выводу, что всем все равно. Если и стоило из-за чего-то расстраиваться, так только из-за того, что возникнет проблема у компании по прокату автомобилей, которая будет вынуждена чистить салон.
Я сидел с дрожащей рукой, но мой разум застыл. Просто пустое место. Что ж, пора заканчивать с этим. Но тут раздалось жужжание моего мобильного телефона, оповещающее о том, что мне пришло текстовое сообщение. Я взглянул на экран. Оно было от Джен.
«Ты где?»
Не обращая внимания на вопрос, я поднял пистолет.
Еще одно жужжание.
«Эй! Почему тебя нет в холле? С тобой все в порядке?»
«Черт! Нет, я не в порядке. Я хочу умереть». Но я не ответил.
Снова жужжание.
«Мы ждем тебя».
Блин, эта девушка понимала, как заставить меня реагировать. За то короткое время, что мы были знакомы, она поняла, что у меня есть особенность появляться там, где я должен быть, и тогда, когда мне необходимо там появиться. Двадцать лет работы в Подразделении не проходят бесследно.
Вспоминая тот момент, я понимаю, что, вероятно, мне хотелось, чтобы меня спасли. И если в моей жизни в тот момент и был кто-то, кто мог бы оттащить меня с краю пропасти, то это была Джен. Я тонул, и хотя часть меня хотела все бросить и прекратить страдания, другая половина потянулась за спасательным кругом, который она бросила.
Я отправил ответное сообщение: «Уже иду», — и положил пистолет обратно под сиденье.
Посидев еще с минуту, я обнаружил, что меня колотит озноб, и я покрылся холодным пóтом. Я почти сделал это. Еще несколько секунд, — и я бы выстрелил. Моя боль ушла бы, и, как мне казалось, все остальные почувствовали бы только облегчение.
Словно в тумане, я выбрался из машины и зашагал к отелю, направляясь прямо к лобби-бару. Все уже были там и уже вовсю предавались вечернему кутежу.
Когда я подошел к Джен, она бросила на меня обеспокоенный взгляд.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Да, да… просто… эээ… хотелось накуриться после долгого дня, — ответил я. Можно было наверняка сказать, что она не поверила, но уточнять и переспрашивать не стала.
Особого настроения для вечеринки, оказавшейся так близко к самоубийству, у меня не было, и в итоге мы сидели в баре и просто разговаривали. Я не стал объяснять, что делал в машине и что, если бы не ее своевременное сообщение, был бы уже мертв. Что если бы я все сделал правильно, то мозги разлетелись по всему салону арендованной машины, но боль ушла бы навсегда. Я даже не помню, о чем мы говорили, но был благодарен ей за то, что она сидела рядом.
Я не рассказывал ей о суицидальных мыслях на протяжении нескольких месяцев, и открылся только после того, как мы провели вместе выходные в Сент-Луисе перед двадцатой годовщиной встречи ветеранов битвы за Могадишо.
К тому времени, когда мы встретились в Сент-Луисе, мы уже были в отношениях. Меня все еще одолевали сомнения, была ли эта идея достаточно хороша для нее, но она ответила, что тоже пыталась не влюбиться в меня, но увидела во мне что-то, что ей было нужно. Они с мужем расходились и проходили через ад, распутывая деловую, а также эмоциональную паутину своей жизни. У него уже была новая девушка, но в итоге им удалось остаться друзьями и хорошими совместными родителями.
До этого момента я не вдавался в подробности о Могадишо или Ираке, но Джен знала, что мне приходится бороться со многими демонами. Она слышала, как я кричу во сне, борюсь с невидимыми врагами, имею дело с чувством вины и призраками. Однажды ночью она попыталась разбудить меня и вырвать из лап кошмара, но едва не получила удар, быстро скатившись с кровати на пол. После этого, если она хотела разбудить меня, то делала это криком или бросала подушку.
Когда она впервые затронула тему Сомали за столиком на открытом воздухе в округе Клейтон, я был не против поговорить. Пока я отделывался общими фразами, вроде: «Это было хаотично и долго», — все было в порядке, но когда она спросила меня: «Каково это было?» — слова поразили меня, словно самодельная бомба.